Одной из последних замечательных реликвий, поступивших в фонды Музея национальной культуры, стал казан (чаша) из озера Кабан. Первые впечатления при виде находки сразу вызывают в памяти многочисленные легенды, связанные с казаном предводительницы булгар Туйбики, закопанным в основание Казани в качестве символа богатства и изобилия, или казаном, который уронили в реку, и с гуннскими котлами, являвшимися знаками правителя и символами власти.
Эта уникальная находка — своего рода дар городу на пороге его 1000-летия.
Наряду с такими немногими дошедшими до нас ценнейшими раритетами национальной истории, как кувшин и ярлык Сахибгирея периода ханской Казани, она войдёт в золотую сокровищницу музейных коллекций Татарстана.
Уникальность события ещё ив том, что это первая находка из Кабана, хранившего, по преданиям, на своём дне ханские сокровища со времён падения Казани. Великий Тукай в своей поэме «Сенной базар, или Новый Кисекбаш» писал:

Все наши ханы, прежде чем
сбежать, Богатства стали в озеро кидать.
И золото своё, и серебро -
Не оставлять же недругам добро!
С тех пор лежат сокровища на дне…

450 лет озеро хранило молчание. Оно не выдало своей тайны ни московской научно-поисковой экспедиции, поработавшей здесь в августе 1988 года, ни многочисленным местным водолазам, аквалангистами другим кладоискателям.
А вот имя Рамиля Насыбуллина, выпускника татарской гимназии № 1, наверняка попадёт на страницы истории, ведь именно ему посчастливилось обнаружить в озере первое сокровище. Произошло это так.
По рассказам родителей, Рамильв конце июня прошлого года вместе с друзьями купался на Среднем Кабане, вблизи от своего дома на Воскресенской улице. Нырнув, парень ногами стукнулся о какой-то твёрдый предмет, поднял его — это оказался покрытый илом казан, нырнул ещё раз — второй находкой стала чаша от весов с клеймом завода «Красный выбор». Дома казан тщательно расчистили и отложили в шкаф, чтобы сдать на цветной металл… и забыли, наткнулись только через некоторое время, упаковывая вещи для переезда в новую квартиру в Азино.
На сей раз казан от сдачи на лом спасли арабские письмена, которых раньше просто не заметили. Уже по-настоящему заинтересовавшись, пошли в ближайшую мечеть 10-го микрорайона, потом — в Соборную мечеть на улице Кирова, но надпись нигде так и не прочитали и посоветовали обратиться в университет и Академию наук. Известный учёный из Института языка, литературы и искусств Марсель Ибрагимович Ахметзянов привёл владельцев находки — родителей Р. Насыбуллина в наш музей, в Национальный культурный центр «Казань».
И вот чудо-казан, который как бы сама судьба направила под наше покровительство, перед нами. Теперь предстояла сложная и ответственная работа по его атрибуции, в которой участвовали археологии, историки, искусствоведы, филологи, а также геологи.
Исследование должно было определить время и место изготовления находки, состав материала и расшифровать надпись (скопировать текст, перевести его, установить автора).
Начнём с внешнего описания экспоната.
Казан-котёл (по другой версии чаша) с кольцевым поддоном изготовлен из меди с покрытием из цинка и олова. На верхней части тулова двумя поясами выгравирована персидская надпись, по центру — треугольные и ромбические фигуры с растительным узором, на нижней части — ещё поясок со стилизованным растительным орнаментом, внешняя часть поддона украшена геометрическим орнаментом. Диаметр — 25,5 сантиметра, высота изделия —12 сантиметров.

Кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института языка, литературы и искусства Академии наук Татарстана СМ. Гилязетдинов, преподаватель Татарского государственного гуманитарного института Ф.Ш. Акулова, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории Академии наук Татарстана А.А. Арсланова, старший научный сотрудник Музея национальной культуры Р.И. Халиуллина за расшифровкой персидской надписи.

Большинство учёных-экспертов, среди них — доктор искусствоведения Г.Ф. Валеева-Сулейманова, доктор филологических наук М.И. Ахметзянов, доктор исторических наук, археолог Е.П. Казаков, кандидат исторических наук старший научный сотрудник Национального музея Татарстана, специалист по средневековой археологии Среднего Поволжья К.А. Руденко, кандидат исторических наук И.Л. Измайлов придерживаются мнения, что казан — работы местных мастеров и датируется концом XIV — началом XV веков.
Доктор исторических наук Р.Г. Фахрутдинов и преподаватель персидского языка Татарского государственного гуманитарного института, гражданин Ирана Дауд Юсефи возможным местом изготовления казана считают Иран, но мнения по датировке у них разные: у первого — XIV-XV века, а у второго —XVII-XVIII века.
К.А. Руденко, изучавший бытовую металлическую посуду Поволжья и Прикамья и торевтику (искусство ручной рельефной обработки художественных изделий из металла) Золотой Орды, делает следующее заключение:
«Изделие оригинальное, изготовлено литьём по восковой модели или, что более вероятно, по деревянной форме. Заготовка и отливка обработаны на токарном станке. На внутренней поверхности заметны следы полуды.
Рисунок орнамента на внешней поверхности чаши чёткий, хорошо проработанный и не является копийной калькой, в конечном итоге имеет оригинальный характер и уникальную ценность.
Учитывая особенности булгаро-ордынской торевтики второй половины XIV века и известные изделия из металла XVI века (а также орнаментальные мотивы на булгарских надгробиях), можно предположить,что чаша изготовлена в первой половине или второй трети XV столетия. Анализ известных бронзовых и медных изделий XVII-XIX веков не даёт оснований считать позднее изготовление данного изделия.
Можно предполагать работу двух мастеров или мастера и подмастерья: надпись с варьированием орнаментальных заставок сделана одним человеком, ниже идущие орнаментальные полосы выполнены в строгом выдержанном стиле другим мастером. Не исключено, что мастера были знакомы с ремесленными традициями иранских или крымских торевтов.
Учитывая материал, из которого изготовлена чаша, особенности орнаментальных композиций, гравировки, можно предполагать местное производство изделия и датировать его 30-60 годами XV века».
Заслуживают внимания и результаты химического анализа материала, которые внесли значительные уточнения в первоначальное представление об изделии, когда одни исследователи называли его медным котлом, а другие склонны были считать бронзовой чашей. В Центральном научно-исследовательском институте геологии нерудных полезных ископаемых анализу подвергались соскобы с основания котла: общая «красная» основа (проба № 1) и область поверхностного слоя жёлтого цвета (проба № 2). Основой изделия является сплав меди с содержанием цинка и олова (95,32 процента — 1,21процента — 2,17 процента), покрытие содержит 86,38 процента меди, 11,24 процента цинка и 1,12 процента олова. В составе изделия присутствуют также свинец, никель, мышьяк, а ещё микропримеси железа, серебра, марганца, магния, хрома, кобальта, висмута и сурьмы.
По мнению К. Руденко, химический состав находки — медь с содержанием цинка и олова — характерен для нашего региона. Для изготовления большинства бытовых изделий применялась медь с небольшими примесями, служившими для облегчения процесса обработки металла. Медь получали из медных руд, месторождения которых располагались в близлежащих к Казани районах — нынешних Зеленодольском, Апастовском, Кукморском и Тетюшском, а в селениях под названием «Бакырчы» («Медник»), возможно, проживали специалисты по медницкому делу, которое было развито ещё в Волжской Булгарии.
Известно, что поблизости от места обнаружения находки по берегам Верхнего и Среднего Кабана в XV-XVI веках располагались сёла и посады Казани. Казанский учёный Н.Ф. Калинин, проведя в 1947 году раскопки вокруг озера, обнаружил на дальнем берегу Среднего Кабана также следы небольшого древнего города, датируемого XIII столетием. Город располагался на высоком холме (20-25 метров над уровнем озера), на том месте, где позднее находилась Архиерейская дача (ныне Научно-исследовательский сельскохозяйственный институт). По мнению археолога, это было не рядовое поселение, а центр вотчины, княжеская резиденция (с укреплением Казани как столицы ханства, городок затем стал летней резиденцией ханов).
Археологические находки с городища свидетельствуют, что в городе были свои кузнецы и оружейники, ювелиры и ткачи, гончары и столяры, резчики по дереву и камню, так как найденные предметы не привозные, а изготовлены здесь.
Был в окрестностях городка и сад — бустан. Казанцы называли его садом Сююмбики, где по преданию росли диковинные деревья и цветы, по красивым аллеям бродили павлины и олени. Там на берегу Кабана любила проводить летние месяцы царица Сююмбика со своей свитой.
Вполне резонно предположение,что наша находка могла бы быть из ханской резиденции. Об этом свидетельствует весь её облик, орнаментация, в особенности надпись: это непростой сосуд, которым пользовались в повседневной жизни, а произведение искусства, изготовленное специально для особых торжественных случаев (изделие также свидетельствует о высоком уровне ремесленного производства в средневековой Казани). Безусловно, это вещь из обихода светской знати, возможно, из пиршественной утвари. Е.П. Казаков считает, что это «парадная чаша» для напитков, М.И. Ахметзянов полагает, что находка — «сосуд для кумыса», хотя есть и другое предположение — для фруктов (Р.Г. Фахрутдинов и Д. Юсефи).
Рассуждая о происхождении находки из озера Кабан, приведём ещё строчки из поэмы Г. Тукая «Сенной базар, или Новый Кисекбаш»:

Я должен тайну озера открыть,
Там прячет сёла медные вода,
Червонно-золотые города.

А писатель Р. Мустафин в своей книге «Тайны озера Кабана» приводит легенду о подводном городе, которая звучит так:
«Город с мечетями, златоверхим дворцом, садом и каменными постройками после покорения Казани опустился на дно озера. И если в очень ясную и тихую погоду выплыть на лодке на середину озера, можно увидеть в глубине прекрасные строения и услышать азан — призыв к молитве — с подводного минарета».
Как всё переплелось — легенды и действительность, реальность и вымысел…
Однако вернёмся к нашей реальности и продолжим рассказ о результатах исследования.
Как уже отмечалось, на чаше имеется персидская надпись, именно она превращает изделие одновременно и в памятник письменности.
Арабский и персидский языки считались у татар наравне с родным вторыми научно-литературными языками. В Золотой Орде, в Казани и на казанской земле была широко известна восточная поэзия. Зачитывались великолепными творениями Фирдоуси, Хайяма, Низами, Саади. Известно также, что во время различных празднеств в Золотой Орде исполнялись или пелись под кубыз «моламмаг», то есть стихи и газели на арабском и персидском языках. Вот как описывает арабский путешественник Ибн Батутта устроенный в его честь приём: « …По окончании еды чтецы прекрасными голосами стали читать Коран; затем устроен был амвон, на который взошёл проповедник. Перед ним уселись чтецы и он произнёс красноречивую проповедь, молясь за султана, за эмира и за присутствующих. Говорил он эту речь сперва по-арабски, а потом переводил им по-тюркски. В это время чтецы на удивительный лад повторяли стихи из Корана и затем принялись за пение. Пели они сначала по-арабски, …а потом по-персидски и по-тюркски — это называется у них моламма…».
Знали восточные языки часть ремесленников и художники, избиравшие надписи для своих вещей.
Надпись на персидском языке была выявлена ещё во время предварительного осмотра чаши. Дальнейший анализ текста, тот факт, что каждая пара из девяти двухстрочников завершается одним и тем же словом, не оставляли места для сомнений: перед нами была газель — один из классических жанров восточной поэзии.
С большим энтузиазмом и удовольствием согласились помочь нам знатоки персидского языка, выпускники восточного факультета Ленинградского университета — кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института языка, литературы и искусств Академии наук Татарстана С. Гилязетдинов, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории Академии наук Татарстана А. Арсланова, преподаватель Татарского государственного гуманитарного института Ф. Акулова. Позднее к ним присоединились молодой учёный из Казанского госуниверситета Р. Юзмухаметов и Дауд Юсефи. В результате общих усилий текст был прочитан, скопирован и переведён. Однако, несмотря на хорошую сохранность чаши, в дальнейшем возникли некоторые затруднения в определении значения отдельных букв в тексте. По этой причине вопрос авторства пока остаётся открытым.
Благодарны мы за консультации и специалистам по средневековой поэзии — учёным Казанского государственного университета Р.К. Ганиевой и Х.Ю. Миннегулову. Р.К. Ганиева высказала мысль о возможной принадлежности этой газели великому поэту XIII века Саади Ширази. «Поэтические образы, образ мышления, логическая последовательность в изображении традиционной темы — темы старости — всё это очень характерно лишь для Саади. Именно эти признаки свойственны для произведений Саади «Бустан», «Гулистан», многим газелям поэта», — подытожила Резеда Кадыровна.
Х.М. Миннегулов также обнаружил мотивы, созвучные знаменитой газели Саади в переводе Ф. Корша о караванщике:

О, караванщик, не спеши:
Уходит мир моей души,
И сердце, бывшее со мной,
Летит за милой в край чужой.

Известно, что стихотворениями Саади даже разукрашивали стены домов столицы Золотой Орды, о чём свидетельствуют сарайские изразцы, найденные при археологических раскопках. При помощи Дауда Юсефи была осуществлена лингвистическая корректировка перевода текста газели. Он также высказывает мысль о принадлежности газели перу Саади. Обычно в последнем куплете газели указывается имя или тахаллус автора. К сожалению, именно это место, слово читается неразборчиво.
Обращение находится под тахаллусом по той причине, что оно не помещается на одной строке. Исходя из содержания, художественного и звукового оформления газели, а также возможного прочтения этого слова как Саади, мы также придерживаемся мнения, что эти строки принадлежат Саади.
Основными мотивами газелей Саади являются любовь и переживания, связанные с этим чувством. Глубокое содержание их сочетается с простотой и изяществом образов, мелодичностью стиха и выразительностью приёмов и художественных средств.
О чём же эта газель?
Не пересказывая её содержания, обратим внимание только на некоторые моменты.
Поэт восхищается красотой возлюбленной, говорит: чтобы найти её, он пройдет через оба мира (то есть земной и потусторонний). Время цветения бывает и осенью, утверждает поэт, обращаясь к избраннице.
Звук колокольчика, доносящийся каждое мгновение до слуха поэта, жизнь которая проходит как текущая вода – в этих строчках целая философия жизни.
Каждый стих это как бы новый этап в жизни лирического героя: о последнем из них поэт говорит так: «О, хороша та жизнь, что проходит в глубоком сне».
Стихотворный размер, звуковые повторы, стягивающиеся к основной рифме «ан». напоминающей звон колокольчиков, рефрен «проходит», подчёркивающий чувство утраты, чувство старости, подобраны здесь соответственно смысловому наполнению газели и движению переживания лирическою героя.
Вот полный текст газели на русском языке (подстрочный перевод С. Гилязетдинова, Л. Арслановой, Ф. Акуловой и Дауда Юсефи) (под фотографиями казана).
Таковы результаты первоначального изучения находки. Надеемся, что дальнейшие исследования дополнят наши представления об уникальном экспонате.

Влюблённый в твоё лицо пройдёт через оба мира
Для того, чтобы достичь твоего местопребывания пройдет все (места)

Стоны соловья не слушай, о …
О, хороша та жить, что проходит в глубоком сне.

Мингазова Индуся Зайниевна – заведующая отделом литературы Музея Национальной культуры Национального культурного центра «Казань», заслуженный работник культуры Республики Татарстан

Халиуллина Рамзия Индусовна – старший научный сотрудник отдела литературы Музея Национальной культуры Национального культурного центра «Казань».
Журнал “Казань” 2002 г. №11-12