Тонкая нить любви. Художник Газиз Губайдуллин | TATART.NET Культура и искусство Татарстана

Main Menu

Страницы

Учреждения культуры

На правах рекламы

Тонкая нить любви. Художник Газиз Губайдуллин

Художник Газиз Губайдуллин

Как правило, художники, обрекшие себя на участь педагога, в свою собственную зрелость приходят поздно. Если бы были возможности — в рамках одной академии — для параллельного формирования небезнадёжного юнца и искушённого мэтра, небрежной кистью поправляющего творения будущего Рафаэля, придавая им необходимый шарм, и в пылу полемики тут же созидающего свой шедевр, как это случалось у маэстро в эпоху Возрождения, — то большинство наших художников, сочетающих преподавание и оригинальное творчество, заявили бы о себе как об уникальных творческих личностях задолго до того, как стать маститыми педагогами.

Тонкая нить любви

Художник Газиз Губайдуллин, окончив в 1971 году Казанское художественное училище, одиннадцать долгих лет преподавал в Доме пионеров Приволжского района столицы республики, а после окончания художественно-графического факультета Чебоксарского педагогического института в 1989 году вот уже более пятнадцати лет известен как один из лучших преподавателей живописи в художественной школе № 5. Учитель от Бога, честный и проникновенный, душевный и принципиальный, он, как говорят коллеги, «человек, который целиком принёс свою жизнь на алтарь педагогики». Но, совестливый педагог и профессионал, изо дня в день отдаваясь томительной необходимости обучать анатомии, рисунку, композиции, кряхтя и чертыхаясь, погружаясь в недра этих дотошных и назойливых до схематичности программ, Газиз Губайдуллин лелеял в своём сердце отчаянную мечту о праве собственного высказывания. О самостоятельном творчестве: картине и композиции своего особенного колорита, внутренних ритмов и эмоционального горения, где каждый штрих, каждый мазок отторгались бы от его «эфирной сущности», подобно тому, как хлещет кровь, вибрируя с идеей, из носа у тибетских монахов-художников, склонившихся над рисунком. Не единожды воображение рисовало ему сказочную сцену из жизни художников-академистов: вот открывается пурпурный полог его набитой бутафорией фантастической студии и взору зрителей является творение, подобное «Явлению Христа народу» А. Иванова или «Последнему дню Помпеи» К. Брюллова. Действительно, обладая живописным даром коронованного и всепризнанного И. Зарипова, неистовством рвущего вчерашние холсты и переписывающего себя сегодня Р. Каримуллина, философской зоркостью и проницательностью А. Фатхутдинова, рискованностью Ш. Шайдуллина, чувствуя себя одинаково сильным как в пейзаже, так и в портрете, Газиз Губайдуллин тем не менее долго не выходил на авансцену Казанской художественной школы.

Зимка. 2004. ДВП, м. 40x50.

Ещё в конце семидесятых годов прошлого века он попадал на республиканские и тематические выставки в Казани скрупулёзно сделанными этнографическими портретами, сельскими пейзажами, лирическими композициями о временах года, но всё это были единичные случаи, а не тотальный, неостановимый ход…
Так называемый творческий натиск обозначился с 1998 года, когда Газиз Губайдуллин одним из немногих стал участником возрождённой региональной выставки «Большая Волга» в Нижнем. 2003 год — снова «Большая Волга» и снова Нижний Новгород, в 2004 году – повторение нижегородской выставки в Саранске. 2004 год — он участник всероссийской символической выставки «Россия-Х» в Москве, а в 2005 году – участник международной выставки, посвященной 60-летию Победы, а также 1000-летию Казани (Москва, Петербург). В 2002 году — первая персональная выставка Газиза Губайдуллина в музее Горького; в ноябре 2005 года – выставка в Выставочном зале Союза художников Республики Татарстан. В 2002 году он стал членом Союзов художников Республики Татарстан и России. Так начался «миллениум» Газиза Губайдуллина, раскрывший новый его потенциал как традиционно формирующегося в этих местах этноуглублённого, «аграрного» – в смысле деревенского, так и урбанистического, городского художника, стремящегося объять мир в его сложной красоте и целостности. Одним словом, человека, фиксирующего время.

Окраина зимняя. 2005. ДВП, м. 35x45.

Если с персональной выставки Газиза Губайдуллина в Союзе художников отсечь (оставить для другого разговора) триптих «Семья поколений» – со строгой и торжественной церемонией чаепития двух уже привычных нам персонажей, воплощающих красоту традиций и идею выживания рода, а
также портрет многотрудного героя войны с прозрачным гигантским лбом «с кодовыми на нём тревожными «текстами» о пережитом», то остаётся огромное и чувственно-яркое, фактурно-осязаемое, почти статуарное, многосложное зрелище Казани, подступающее то в жёсткой геометрии ставших знаковыми и брутальными привычных архитектурных форм, то в виде домов и улиц, развеянных ветрами, распушённых снегами, подёрнутых фантастическими покровами, уводящими линиями вспыхнувших мистических деревьев.

Весна 9 мая. 1998. X., м. 60x75.

Города эпически большого и лирически ёмкого, означенного слогом поэта, с зодчеством деревянно-уютным и каменно-холодным, небоскрёбно-монолитным и миниатюрно-рукодельным, оплакиваемого в потере патриархальности, как оплакивают невесту, и приветствуемого в качестве одного из городов-победителей, вошедших в мировую систему городов-цивилизаций, сохранив при этом свой древний гений и современную стать.

Казанские гости. 2004. X., м. 135x75.

В варьировании мотивов Казани Газиз Губайдуллин артистичен, он вдохновляется не идеей, а чувством красоты, печали, трагедийности. Скошенные набок, фиолетово-коричневые, выстроенные по горизонтали, сплющенные как пластилиновые или сияющие как воск, а то горящие как камни дома – как искажённая музыка или оборвавшийся джаз… Некоторые проулки и перекрёстки трактованы с преувеличенной подачей одного какого-либо выразительного здания с фасада или торца с резким ненатуралистичным освещением, выявляющим все письмена столетии, следы штукатурки, касание ветра, отпечатки солнечных затмений… Иные мотивы как бы оборваны на полуслове, фрагментарны, не без налёта кубизированного схематизма. Однако всегда побеждает движение в сторону натуры: этому способствуют крутая светотень, стаффажи людей, бредущих по улицам, мятущиеся электрические провода, застрявшие в снежной колее машины, вторгшиеся в эту каменную пастораль XIX века, встревожив запрятавшихся в драных чердаках неказистых духов ушедших эпох. В стиле художника, не чуждого жажды закруглений, смазывания силуэтов, орнаментальности и повторов, эти приёмы выступают в трактовке жанровых мотивов «Мечеть Султана», «Субботний день», «Первый снег», «Шоссейка», «Камское устье», «1774-й километр».

На улице Солнечной. 2005.Х., м. 55x70.

Дом-ветеран. 2004. ДВП, м. 35x40

В урбанистическом же цикле «Казань каменная» – лязгающем и хрипло ворочающемся месиве домов и улиц, полных уже наполовину разодранных развалюх и обречённых на исчезновение трущоб, как в чёрных кадрах старого кинематографа просверкивает мрачный прогноз: той Казани, поэтичной, доброй, сентиментальной, двухэтажной, с гнилыми безводными озёрами, где пасутся козы, с длинными изматывающими очередями на хлеб, с площадями, где проходят демонстрации, а с конца декабря зажигается одна-единственная на весь город ёлка, а во дворах школьники с родителями заготавливают на зиму дрова, и по улице Карла Маркса ежедневно в сумерки откуда-то из-под кремлёвских кущ возвращается отъевшееся растрёпанное стадо, её уж нет. От неё остался всего-навсего архитектурный каркас. В отображении жёстких спин, торцов, фасадов уходящего города видим мягкие редуцированные варианты радикальных течений: «Бубнового валета», кубофутуризма, конструктивизма («Улица Кирова. Двор», «Проулок. Профсоюзная — Баумана», «Лукомского»).

К вечеру. 2004. ДВП, м. 60x60.

На закате дня. 2004. X., м. 80x60

Покинутый дворик. 2004. ДВП, м. 45x55.

В целом вся серия с домами, закоулками, целыми амфитеатрами деревянных домов («Ягодная слобода»), ландшафтными кусками, лесными и прибрежными зонами по ту сторону Казанки, телегами, бредущими по снеговым заносам, фрагментами Кремля – всё это одна партитура происходящей у нас на глазах метаморфозы. Превращения провинциального и рукотворного, выстраданного до боли, но исторически обречённого на обновление города на стадии превращения его в мегаполис — гигантский муравейник, с пирамидами, баскет-холлами, ледяными дворцами и ипподромами, кавалькадами машин, громадами зданий банков и офисов, сверкающих стеклом и алюминием, — мегаполис, призванный стать кумиром и центром жизни уже следующих поколений. А нынешнее поколение его Поэтов, к числу которых надо отнести и Газиза Губайдуллина, никогда не променяет драматическую красоту извилистых строк и трепетных метров архитектуры старой Казани на гипсовую сусальность богатых домов-нуворишей и «Татарских аулов» с неоновой рекламой «Казино» на фасаде.

Впечатление. 2004. ДВП, м. 40x50.

Тёплое утро. 2004. ДВП, м. 45x45.

* * *
Газиз Губайдуллин, черпающий силы и краски во время частых выездов в любимые им деревни Высокогорского и Сабинского районов, формирует сегодня новый стиль живописи, где угасание и исчезновение одних черт компенсируется нескончаемой игрой, курьёзами и парадоксами, которые поставляет полифонически богатая и чувственная природа. И в этом, как считает художник, залог оптимизма.

Розалина Шагеева.
Журнал “Казань” 2005 г. №12