…Перед самым входом в усыпальницу хана Сафа-Гирея князь Серебряный остановил Сююмбике. Вынул из рукава помятый свиток со следами запёкшейся крови:
— Вижу, тешишь ты себя, царица, ненужными надеждами, не желаешь смириться с судьбой своей горькой. А она тебя давно настигла! Вот возьми, это просил передать тебе ваш хан Шах-Али. Споймали, царица, твоих гонцов, не хотели они сдаваться, потому и порубили их на куски. А грамотку твою тебе возвращаем, будешь плакать на могиле мужа и об этом заодно поплачь.
Стиснула крепко зубы ханум, чтобы не забиться, не закричать перед русским князем на радость и потеху его стрельцам. Отшатнувшись от своего тюремщика, кинула взор на застывшую неподалёку Айнур, по ледяному, неподвижному взгляду молодой женщины поняла: та увидела окровавленный свиток и узнала его. Ни слова не говоря, шагнула Сююмбике-ханум к Айнур, сжала в своей ладони неподвижную ладонь молодой женщины и повела её за собой в усыпальницу. Не посмел вмешаться и отказать в этом князь Серебряный, отошёл в сторону. Поглаживая стройную шею своего коня,поглядывал тревожно на всё прибывавшую толпу казанских жителей.
Оказавшись в прохладном полумраке усыпальницы, Сююмбике почувствовала, что силы покинули её,
ноги ослабли, и она упала на колени перед беломраморным камнем, под которым покоился её муж. Последние надежды, что всё ещё таились в её сердце и давали силы жить, рассыпались в прах от нескольких слов князя-тюремщика. Не придёт к ней на помощь отец, далеки её любимые ногайские степи, не узнают лихие джигиты Мангытского юрта, как ждала их помощи кыр карысы1. Забилась Сююмбике в горьком плаче:
— О! Мой господин! Муж мой, Сафа! Почему ты покинул нас так рано? Отчего оставил нас, сирот, на растерзание диким зверям? Отчего терпим мы теперь унижения и бесчестье от врагов наших! Один Всевышний знает, мой господин, что ждёт твоего сына и твою вдову в далёкой Москве — может, пытки, может, смерть, а может, и худшее из наказаний, если отберут у нас нашу веру!..
Долго кричала и билась о холодные равнодушные камни свергнутая ханум. За её спиною на коленях стояла Айнур, молилась и падала ниц,ведя свой разговор с Аллахом. Она не плакала и не кричала, словно неживой взгляд её расширившихся глаз всякий раз останавливался на измятом окровавленном свитке, валявшемся у надгробной плиты. Она знала, что это был за свиток, месяц назад сама прятала письмо ханум ногайскому беклярибеку на груди любимого мужа Данияра. И сейчас помнила она прощальный поцелуй его горячих губ, помнила, как крепко сжал молодой мурза любимую в последних объятьях, а в грудь её упирался край жёсткого свитка, этого самого, который теперь лежал перед глазами. Теперь она знает, что за зловещие предчувствия одолевали её весь месяц, нет больше на свете её Данияра! И даже нет камня, над которым она могла бы поплакать. Пелена непролитых слёз застилала прекрасные глаза Айнур, и казалось ей, что уже никогда не смогут пролиться эти слёзы, и вечно будет стоять в груди жесткий холодный ком— не выдохнуть, не произнести ни слова.
И всё же она нашла в себе силы подняться вслед за ханум и, в последний раз поклонившись надгробным плитам, отправиться к выходу, где её уже ожидала госпожа. Айнур поразил вид Сююмбике. Женщина, ещё мгновение назад убивавшаяся на могиле мужа и исходившая слезами горького, безутешного плача, сейчас высоко держала свою гордую голову, словно непокорным видом своим желала напугать всех врагов и недругов. В полном молчании обе шагнули из тюрбе. Площадь уже была переполнена народом, как чаша, перелитая неосторожной рукой аякчи. Свергнутая ханум несколько мгновений в полной тишине, воцарившейся вокруг, окидывала взором колыхавшееся море людских голов. Шагнув навстречу своему народу, она низко склонила голову, отдавая поклоном дань уважения и любви всем пришедшим проводить её. Толпа колыхнулась, вздохнула разом и молча опустилась на колени перед своей госпожой. А Сююмбике уже склонялась перед сеидом, словно не замечая ни толпившихся вокруг эмиров и огланов, ни подбиравшегося поближе князя Серебряного:
— Позвольте, светлейший сеид, подняться в последний раз на башню, проститься с любимым городом.
Кул Шариф не отводил от спокойного лица госпожи проницательных глаз, что-то в её спокойствии настораживало и пугало его, но не смог отказать в смиренной просьбе, молча кивнул.
Крутая винтовая лестница показалась ослабевшей Сююмбике непреодолимой преградой, но она упорно поднималась по ней, опираясь о холодные равнодушные стены. За спиной слышала измученное дыхание обессилевшей Айнур, но это не останавливало её. Верхней площадки обе достигли почти одновременно. Без сил упали на каменный холодный пол, хватая пересохшими ртами воздух и не отрывая друг от друга глаз. Но вот уже не так сильно стали стучать сердца, и горячая кровь перестала шуметь в висках.
— Ханум, — прошептала Айнур,— что вы задумали, ханум?
Одинокая слеза скатилась по бледной щеке Сююмбике:
— Я хотела взглянуть последний раз на свою Казань… отсюда, с высоты птичьего полёта.
— И я тоже хочу взглянуть на неё в последний раз, — тихо промолвила Айнур.
С трудом поднявшись на ноги, ханум уцепилась за проём стрельчатого окна:
— Но ты остаёшься здесь, моя девочка, никто не заставляет тебя покинуть свой город, свою страну.
Печально покачала головой Айнур, поднявшись на ноги, стала у другого окна. Ветер трепал широкие рукава голубого кулмэка, сверкала под проникшим в узкий проём солнечным лучом оторочка с драгоценными камнями. В безумной погоне за своей госпожой Айнур потеряла калфак, и только прозрачное покрывало каким-то чудом удержалось на её плечах. Обернувшись, долго смотрела овдовевшая жена молодого мурзы на госпожу:
— Нет мне больше места в этом городе, моя ханум, и нигде нет мне больше места без моего Данияра… —прошептала и шагнула вниз из окна…
Дикий, безумный крик, вырвавшийся из груди Сююмбике, подхватил многоголосый вопль внизу. Держась за камни похолодевшими руками, склонилась казанская госпожа вниз. Там, у подножья башни, раскинув руки, лежала сломанная женская фигурка, а лёгкий ветерок опускал на неё прилетевшее следом воздушное покрывало. Слёзы оставили Сююмбике, хотелось кричать и плакать, но опустошённое сердце молчало, словно вытекла из него вся кровь до последней капли. Только вяло билась в отключающемся мозгу одна мысль: как просто! как это просто — надо сделать только одно движение, и все страдания останутся позади… Словно со стороны ощущала она, как разжимаются пальцы, до этого крепко вцепившиеся в каменный проём, ещё секунда…
— Мама! — плачущий детский голосок вырвал её из оцепенения,в котором она находилась на грани между жизнью и смертью.
Обернувшись, увидела рядом маленького сына.
—Утямыш, — казалось, не она, а само сердце выкрикнуло это имя.
Долгожданные слёзы хлынули из глаз. Рыдая, несчастная мать сжала в объятьях сына. Как он мог оказаться здесь в тот самый момент, когда она прощалась с жизнью? Именно он, единственное существо во всём мире, которое могло вырвать её из рук смерти, единственный, кто мог заставить её жить. А на лестнице уже раздавались торопливые шаги,слышались тревожные голоса. На площадку ворвались князь Серебряный и эмир Костров.
— Слава тебе, Господи! — побледневший как смерть русский князь осенил себя крестом. — Я уже боялся, что возьмёшь ты на свою душу, царица, смертный грех самоубийства. Ну, а коли всё обошлось,то и хорошо!
Слабой рукой отёрла госпожа заплаканное лицо, поднялась с колен и, протянув руку сыну, ласково произнесла:
— Утямыш, радость моя, вытри слёзы. Помни, сынок, что ты — Гирей, и никто, кроме твоей матери, не должен видеть твоих слёз.
Мальчик послушно кивнул,вложил горячую ладошку в руку матери.
Весь их путь до самых ворот, где их ожидала кошёва, походил на тернистый путь мучеников. Жители Казани, высыпавшие на улицы города,с криками и плачем провожали любимую госпожу. Прибежавшие из ближайших слобод кузнецы и гончары в спешке даже не сняли своихалъяпкычей2, надетых поверх обычных одежд. Сухие комки глины и чёрная окалина сыпалась с них, но они этого даже не замечали. Перед тем как взойти в кошёву, Сююмбике поклонилась в последний раз родной земле и народу, который любила так же горячо, как и он любил её.В толпе плакали, не стесняясь, все, и мужчины, и женщины. Единый неумолчный плач стоял над городом. Какая-то пожилая женщина, прорвавшись через заслон русских стрельцов, упала в ноги Сююмбике, целуя подол её платья, кричала:
— О, ханум! Простите нас, простите!!!
Прижав к себе головку сына, Сююмбике последним взглядом окидывала море людских голов. Всей своей истерзанной душой ощущала она горячие волны любви, исходившие от этих простых людей, искренне винивших себя в её несчастье. Люди были бесконечно благодарны госпоже за жертву, которую она приносила ради спасения Казани и всего ханства. Но это не уменьшало горечи невосполнимой потери, и не проходило ощущение, что все они — маленькие дети, разом заблудившиеся в коварной темноте и потерявшие свою мать…
Уже на струге, когда за излучиной реки скрылась Казань, Сююмбике уронила лицо в стиснутое ладонями покрывало. Перед её взором над свинцово-серыми равнодушными водами Итиля встал образ старика-прорицателя, который печально покачал головой: «То, чему суждено быть, близко и неминуемо».
1Кыр карысы — (манг.) дочь степей.
2Алъяпкыч — мужской или женский фартук, обязательный атрибут рабочей одежды.
Ольга ИВАНОВА
Журнал “Казань” 2002 г. №11-12