Изменившаяся к середине 1990-х годов композиция площади М. Султан-Галиева, — в сочетании с меняющимися
очертаниями близлежащего сквера, старинных кварталов и улиц, — превращение Мемориала в многообещающий Культурный Центр, охраняющий наследие и «индуцирующий» импульсы новой духовности — потребовали от общественности поисков новой пластической доминанты несущей в себе то пьянящее чувство метаморфоз и обновления, которое царило в эти годы в душе каждою жителя города.
Ещё на узеньких горбатых улочках, стекающих подобно ручейкам на площадь, как и на пологих холмах слева и справа стояли старинные аккуратно окрашенные в зелёный и красный цвета деревянные дома и гигантский ковш бульдозера не сносил ритмично переставшую быть объектом вдохновения сумасшедших поэтов «прекрасную ветошь» прошлого века, и каменные террасы с плещущимися потоками вод, обвивающие центральный фонтан — красу площади — лежали только на бумаге архитектора. Очевидно было, что громадному красному зданию Мемориала надлежало сохраниться и превратиться благодаря какому-то касанию в чудо, начинённое тем ощущением реактивного, почти космического парения,которое только что, подобно какой-то птице, отшелестело и угасало рядом на площади за зданием Госсовета, оставив в душе благоговейный трепет и предчувствие не испытанных доселе ощущений.
Это ощущение закрепилось и неотступно преследовало затем во время всех баталий, связанных с сооружением и открытием памятника «Хоррият».
Хоррият
Так постепенно в умах казанцев стала витать идея некоего оригинального памятника, способного выстроить в мысленную вертикаль все культурные деяния прошлого, причастность к дремучим корням и мировым контекстам, углублённую этничность и достойное порога нового тысячелетия использование ноу-хау мировой эстетики, национальный колорит и беззастенчивый космополитизм. Возведение памятника было приурочено к празднованию шестилетия Республики Татарстан. В наэлектризованное политикой время он виделся напрямую связанным с идеями новой государственности республики и мыслился также покровителем клонящейся к своему тысячелетию, но вечно молодой и прекрасной Казани. По пластической форме выражения, как того требует открытая, огромная площадь над акваторией, должен был быть обобщённым, лапидарным, впечатляющим…
Поскольку это был первый опыт сооружения памятников за десятилетия политической борьбы за суверенитет и всё делалось в короткий отрезок времени, на вдохновении, позволяющем счастливо миновать чиновничьи проволочки и фильтры, конкурс не объявили, да и механизмы проведения подобных конкурсов не были ещё разработаны. Все проекты, версии, как красивые миражи,первоначально витали в воздухе и затем, по мере кристаллизации, предлагались «хозяевам этой территории» — администрации Национального культурного центра «Казань», а оттуда на обсуждение заинтересованным структурам снизу доверху — демократически — главному художнику города, архитектору, мэру, Президенту, общественным организациям. После долгих поисков и метаний, проделав огромную аналитическую работу по выявлению тем и мотивов, инициативная группа во главе с Р. Закировым остановилась на скульптурной эмблеме Национального культурного центра «Казань», представляющей собой миниатюрную крылатую Музу, родившуюся как итог многолетнего изучения пантеона тюркской мифологии и стремления вписать её в современность. В импровизированных мастерских Центра,в мысленных диалогах с искусством прошлого и современным авангардом, в углублении в фольклорно-поэтическое наследие татарского народа, в знакомстве с культурными героями и архетипами язычества сформировалась концепция памятника, включавшая наряду со скульптурой и некую прозрачную кинематическую структуру на высоком пилоне с возжигающейся точкой — «Казань» на фоне светомузыкального представления.
Скульптор К. Замитов у памятника М. Джалилю в Оренбурге
Вскоре выбор был сделан, эскиз обсуждён, принят, кажется, не без колебаний на всех уровнях, вплоть до управления городского дизайна и Президента. Требовалась режиссура — гармоническая расстановка главных акцентов. Здесь произошли кое-какие изменения. Увеличенную и творчески трансформированную скульптуру Музы первоначально планировалось установить над центральным входом здания. Концепция предполагала и пластически-декоративную корректировку самого Мемориала. Например, по одной из версий нужно было для смены впечатления покрыть монотонный красный фасад здания мозаичной облицовкой, закруглив и выпятив при этом прямоугольные объёмы крыш голубыми стеклянными сводами… От концепции веяло утопией и максимализмом и не адекватным объекту украшательством. Кстати,были также предложения принять за основу скульптурного ядра легендарную фигуру всадника на барсе —осколок мифа о древнетюркской генеалогии. Эта фигура известна по музейным бронзовым замкам в женском и мужском вариантах, с изображениями изувеченной архаической женщины с младенцем на груди («тюркская мадонна» — С. Червонная) и юноши-принца. Впоследствии выяснилось, что именно к такому решению пришли казахстанцы при сооружении памятника кочевому предку в своей столице. В мастерских отрабатывался эскиз, в котором позднее были отброшены все украшательские элементы, а скульптуру во имя вящей монументальности и широты обзора со всех сторон и на расстоянии предлагалось установить на основную вертикаль— пятидесятиметровый пилон Мемориала. Идею вращения памятника вокруг своей оси высказал сохранивший тягу к новациям романтический мэр К. Исхаков, исходя из стремления сохранить в статуе характер постоянной круглой скульптуры. Он же предложил написать гимн в честь открытия памятника, одобрив его название «Хоррият». Это слово, понимаемое как «вольность», «подъём», «независимость духа», в отличие от «ирек» — свобода — несущего в себе в большей степени социально-политическую, идеологическую окраску, подчёркивало народные, поэтически-духовные начала и точнее отвечало духу татарстанского общества тех лет с необычайным национальным подъёмом, активностью масс, жаждой возрождения.
Установка скульптуры Хоррият Автор научной концепции Р. Шагеева
Отливка скульптуры
Подготовка скульптуры к транспортировке на площадь Султан-Галиева
Как предполагаемый автор эскиза памятника выделился московский скульптор Кадим Замитов, известный по выставке «Тат-арт» 1991года в Санкт-Петербурге и Казани, живший попеременно в Казани и Москве, создатель скульптурных спектаклей, мистерий, стремившийся вернуть татарской пластике её древнюю мифологию. К тому времени в Центре «Казань», на небезызвестном мраморном постаменте зала современного искусства, пришедшего на смену скульптурному коллажу колхозных буден, один за другим выросли его величественные изваяния из шамота, в которых чудесным образом слились архетипы Востока и Запада, формы прекрасной неумирающей пластики Египта и магические свойства образов Шумер и Аккада. Его строгий, гранёный, лишённый частностей и эклектики язык, родившийся на стыке времён, нёс прочные элементы древности и более поздней архаики, начиная со стилистики тюркских балбалов и неотразимого болгарского зооморфизма. Вместе с тем они были пронизаны ритмикой и энергией эпохи урбанизма. Казалось, что этот язык
способен высечь всеобъемлющий символ, олицетворяющий своеобразную античность татарской культуры, историческое поступательное движение народа из глубины времён в поисках устойчивого счастья. Так и получилось.
К. Замитов. Гульзада. Шамот. 1995 Музей национальной культуры
К. Замитов. Суюмбека. Шамот. 1993 Музей национальной культуры
К. Замитов. Клятва. Шамот. 1994 Музей национальной культуры
Скульптурное ядро памятника — образ крылатой женщины-птицы, под разными названиями: Хумай, Умай, Май-эне, Убай-эне, Айысыт фигурирующей в эпосе родственных нам огузов, казахов, башкир, киргизов, якутов, сибирских татар как богиня плодородия и мать-прародительница вселенной, мировое женское начало — супруга небесного божества Тангрэ. Соотнесённый с центром вселенной мифологический образ, причастный к зарождению жизни, выступал в завуалированных символах-атрибутах горы, дерева, птицы, повитухи, свахи, врачевательницы и покровительницы детей, роженицы, передающей витальные силы из природного в человеческий мир. Крылатость — символ связанности с небесными, космическими процессами зарождения и исчезновения жизни. Образ великой златокрылой Хумай — Умай — Гамаюн, запечатлённой на шлеме Кюль-Тегина и многочисленных изваяниях— охранительницы посевов, земли,детей, городов, народов, стад, совершающей каждодневный имитирующий движение солнца обход вселенной — это дошедшее до нас главное тюркское божество, сросшееся с мифологией ислама. «Умай» просматривается также в устном и декоративном фольклоре казанских татар. Существуют татарские легенды о фантастической золотой птице, качающейся в золотой колыбели со своими детьми высоко над мечетью, счастливое зрелище которой могут увидеть только посвященные. Глубокую ауру почитания древнейшего индо-арийского божества, хранящего напиток бессмертия (Хаума, Сома), трансформировавшую в «Хомакош», донесла до нас поэзия Габдуллы Тукая, Дардменда. В татарских сказках она выступает в форме птицы счастья, отбрасывающей тень на человека, делая его счастливым. Естественно, автор скульптуры К. Замитов дал современное толкование мифа, объединив все зеркальные осколки смысла вокруг Казани, Татарстана, его настоящего и будущего. Закрытая в драпировки, овеваемая ветрами и водной стихией, крылатая и прекрасная великая богиня Хоррият с гофрированными формами свободно трактованной, отдалённо напоминающей птичье оперенье свободной одежды, с таинственным, непроницаемым лицом в шлемовидном уборе, на котором запечатлён знак вечности, — это символ Татарстана, подобный птице Феникс, незнающей умирания и возрождающейся каждый раз, как тому способствуют исторические обстоятельства…
За три месяца до открытия памятника из Москвы в Казань для отливки в бронзе прибыл разделённый на части гипсовый макет фигуры «Хоррият». Золотые фрагменты её спешно отливались в мастерских на Поддужной мастерами экспериментально-производственного завода КНИИВОЛТ под руководством С.П. Маруденко. Почти каждый день автор и ответственные лица приходили в эти скрытые за береговыми террасами и скособочившимися на них домами на берегу неказистые цеха и, словно скульптурами далёкого острова Пасхи, любовались выпеченными, как кренделя, рельефными частями будущего Символа.
Вводящий памятник в контекст нового понимания скульптурно-архитектурного пространства поворотный механизм, изготовленный специалистами «Гипронииавиапрома», был поднят на вершину пилона. Предварительно срезали доставленной из Германии специальной пневматической пилой старую выпуклую верхушку бетонного столба. Напряжёнными и опасными инженерными работами руководили заместители директора Ю.Б. Кислянский и Р.Т. Зиатдинов. Семиметровую бронзовую фигуру поднять на пьедестал мог вертолёт, но стоимость его использования оказалась баснословной, и решили использовать автокран, который предполагалось пригнать из Нижнего Новгорода. Однако вскоре и в этом отпала надобность. Инженеры удлинили стрелу работавшего высотного крана,который лихо посадил в назначенный вечер на вращающийся барабан птицу счастья, к сожалению, из-за недостатка времени не отшлифованную и отполированную так, как хотелось бы.
В окончательном виде памятник,расположенный на живописном старинном холме, называемом Фёдоровским бугром или древним городищем, приобрёл характер комплекса из облицованной туфом стелы(пилон бывшего Мемориала) и установленной на неё бронзовой статуи с приводящим её в движение поворотным механизмом. Вскоре на площадке перед зданием появился целый парк ангажирующей центральную вертикаль декоративной скульптуры на темы татарской истории и мифологии — итог летнего скульптурного марафона.
Бронзовая шеститонная фигура женщины-птицы с пятиметровым размахом крыльев легко и незаметно, поражая в каждый остановленный момент своим ракурсом, осуществляет ритуальное осевое движение, как бы обозревая раскинувшуюся перед нею панораму, стягивая в единый фокус всё близлежащее пространство. Она воспринимается как некая ось Казани, откуда в ритмических приливах и отливах распространяется созидательная материальная и духовная жизнь.
Её центрообразующая, какая-то харизматическая миссия была постигнута сразу в день открытия памятника, сначала утром, когда сияющее зрелище золотого силуэта на пилоне поразило стекавшихся к площади Султан-Галиева людей. Сдерживая волнение, собрались здесь организаторы, среди которых были директор Национального культурного центра «Казань» Р. Закиров, немало потрудившийся в эти дни со всеми творческими группами — теоретиками и исполнителями, главный художник города Р. Нургалеева, представители администрации города и участники скульптурного марафона, а также сотрудники Центра,готовившие первую мистерию на сцене «Сотворение Казани» (автор легенды Р. Шагеева. — Изд.). Уже вечером, после того как откинулось гигантское покрывало и взору десятков тысяч на освещенном лучами гигантских прожекторов майдане предстала будто прилетевшая откуда-то из галактики фантастическая птица, — это мистическое ощущение усилилось…
Итак, архитектурно-скульптурный ансамбль расположился на выгодной для обзора точке города и хорошо виден из центра — с разных ракурсов — и с противоположной стороны Казанки, как броский акцент в череде меняющихся объёмов берега.
Здесь, на месте исторических битв за Казань, фигура в шлеме как бы охраняет наше драгоценное прошлое, провожая в беспредельность и живых и мёртвых, но больше всего гигантская женщина-птица — Илах, наряду с бережением города, страны, реки и пастбищ, детей, духовного здоровья нации, покровительствует культуре и искусству, собирая воедино — в Национальный культурный центр «Казань» поэтов, музыкантов, художников, политиков, учёных, общественных деятелей. И люди нового поколения видят в ней не столько Мать-охранительницу Казани, способную величественным покровом, как древнее античное божество, закрыть, защитить город от всевозможного зла, а прежде всего Музу и выстраданный в баталиях 1990-х годов символ культуры, под священным знаком которой Республике — осуществлять своё плавание в XXI веке.
Лэйсан Асадуллина.
Журнал “Казань” 2002 г. №11-12