В декабре 2005 года исполняется тридцать лет со дня рождения Северокавказской астрономической станции Казанского государственного университета в Ставропольском крае (после распада Советского Союза это Карачаево-Черкесская республика). Появилась возможность проводить качественные астрономические
наблюдения на современном уровне, вдали от городов, в почти идеальных условиях, когда отсутствуют пыль
в атмосфере и городская подсветка. Казанский университет стал третьим по счёту среди университетов Советского Союза после “Московского и Ленинградского владельцем высокогорной обсерватории.
Спустя три десятка лет я многое, конечно, не помню в деталях, однако главное ещё свежо в памяти.
Пусть читатели простят меня за уже устаревшие названия и терминологию, но в те времена мы жили в другом государстве с другим строем, и поэтому, чтобы быть максимально точным, я буду использовать их. По описаниям некоторых событий можно получить представление о том, в каких условиях нам приходилось работать
и как создавались и успешно преодолевались самые разные трудности.

Мерёжин Виктор Павлович — доцент кафедры астрономии Казанского государственного университета

20 июля 1974 года я вместе с семьёй прилетел на самолёте ТУ-134 в аэропорт города Минеральные Воды. Началась моя жизнь на Северном Кавказе. Забегая далеко вперёд, скажу: десять лет спустя, день в день, этим же самолётом рейсом «Минеральные Воды — Казань» я с женой вернулся в Казань, где нас встретила дочь, учившаяся к тому времени на историческом факультете Казанского университета. Так закончилась моя кавказская «ссылка». Это был один из интереснейших периодов жизни, связанный с познанием нового и порой неожиданного для нас с женой и обретением новых друзей.
Прибыл я на Северный Кавказ в должности начальника Северокавказской астрономической экспедиции Казанского государственного университета, на которую был назначен руководством университета. Не могу без
улыбки вспоминать первую реакцию жены при выходе из самолёта. Она расплакалась. Чтобы как-то успокоить её, мы сразу же из аэропорта отправились на место гибели М. Ю. Лермонтова, которое находилось недалеко, в Пятигорске у подножья горы Машук, почти по пути к месту нашего постоянного проживания в станице Зеленчукская, расположенной в ста восьмидесяти километрах от аэропорта в предгорьях Большого Кавказского хребта. Положив букет казанских гвоздик к обелиску, жена успокоилась и вскоре уже с восторженным интересом вглядывалась в непривычные для жителя средней полосы России пейзажи. А полюбоваться было чем — узкие горные долины, уходящие вдаль и упирающиеся одним концом в предгорья Большого Кавказа, высокие горы, как бы поддерживающие небо, на вершинах которых лежал ослепительно белый снег, реки с быстрым течением и с изумрудно-зелёной водой, непривычной пирамидальной формы тополя по краям дороги…
До станицы Зеленчукская можно было добраться только автобусом. Она оказалась довольно крупным населённым пунктом с населением более десяти тысяч жителей, расположенным на высоте тысяча метров над уровнем моря. Основное население — кубанские казаки, а также карачаевцы и черкесы. В станице были кинотеатр, клуб, баня, прачечная, несколько средних школ, в одной из которых дочери предстояло учиться, строительное управление, а также небольшой заводик, выпускавший электрические платы для радиоприёмной аппаратуры. В центре станицы были построены несколько четырёхэтажных зданий для сотрудников Специальной астрофизической обсерватории Академии наук СССР, а на её южной окраине строился радиотелескоп «РАТАН-600», самый крупный по тем временам для Советского Союза астрономический инструмент такого класса. Жизнь в станице была нормальной и какие-либо серьёзные проблемы в межнациональных отношениях не проявлялись. Местные казаки чувствовали себя уверенно, хотя едва уловимая настороженность в отношении к местному, нерусскому населению, особенно к карачаевцам, всё же ощущалась. Климат для проживания был достаточно мягким, так как только январь и февраль оказывались холодными и в станице ненадолго выпадал снег. Обычно была изумительная по красоте сухая без дождей осень, длившаяся иногда полтора-два месяца, и продолжительное, с апреля по сентябрь лето с обязательными послеобеденными дождями, что давало возможность жителям станицы не поливать огороды, которые имелись у каждого. Дома в станице большей частью строились из белого силикатного кирпича и были большими и добротными. Довольно часто встречались дома из самана, то есть глины с соломой, напоминавшие по своему внешнему виду украинские хаты. В целом народ жил богато и сыто.
В станице, где нам предстояло жить долгие десять лет, располагалась база экспедиции. Слово «база» — это, конечно, громко сказано. К нашему приезду она состояла из саманного домика, вместительного деревянного сарая и большого двора, где росли две алычи. Домик имел четыре комнаты и кухню и отапливался дровами (хорошенькое испытание для жителя, привыкшего к городским условиям!). Предыдущая, неастрономическая экспедиция после завершения работ на Северном Кавказе передала Казанскому университету дом, сарай и двор в аренду, однако плата за неё не взималась. Сама же астрономическая станция, которую предстояло построить, находилась в сорока двух километрах от станицы на одном из отрогов горы Пастухова Большого Кавказского хребта, на высоте две тысячи восемьдесят метров над уровнем моря. Добраться до неё в хорошую погоду было не очень сложно, так как по соседству с нами на этом же отроге строилась башня шестиметрового телескопа Специальной астрофизической обсерватории Академии наук СССР, и строители провели туда асфальтированную дорогу.

Под небом Кавказа

В начале семидесятых годов прошлого столетия казанская астрономическая школа не была монолитной и по сути состояла из двух центров, фактически живших своей самостоятельной жизнью. Часть казанских астрономов группировалась вокруг астрономической обсерватории имени В. П. Энгельгардта, директором которой тогда был профессор А. А. Нефедьев, а другая — вокруг кафедры астрономии, которую возглавлял профессор Ш. Т. Хабибуллин, он же проректор по научной работе университета. Отношения между этими двумя руководителями были далеки от идеальных, и по этой причине отношения между астрономами загородной обсерватории и кафедры были весьма противоречивыми. Это, безусловно, мешало нормальному развитию казанской астрономической школы в целом. Дела в обсерватории имени В. П. Энгельгардта шли тогда не лучшим образом. Отчасти это объяснялось тем, что близость большого промышленного города не позволяла проводить полноценные и качественные астрономические наблюдения. Однако были и субъективные причины, говорить о которых я не готов из-за незнания всех обстоятельств. В то же время на кафедре астрономии наблюдалось некоторое оживление и открывались неплохие перспективы: разрасталась тематика научных исследований и формировались новые научные направления — астрофизическое и астрометрическое по исследованию физической либрации Луны. Возникла острая необходимость иметь новую обсерваторию вдали от больших городов, с хорошим астрономическим климатом. Такие условия могла обеспечить обсерватория, расположенная в горах на большой высоте над уровнем моря. Именно кафедра астрономии во главе с профессором Шаукатом Талиповичем Хабибуллиным стала инициатором строительства такой обсерватории. Для осуществления этой идеи требовались ответственные исполнители, подбирал которых лично заведующий кафедрой. Уже после завершения строительства высокогорной станции для проведения на ней наблюдений стали привлекаться астрономы загородной обсерватории с использованием одного из их телескопов.
Я был третьим по счёту начальником экспедиции, которому поручили вести строительство станции. Опыта в этом деле у меня не было, если не считать того небольшого павильона, который построили под моим руководством в 1972 году, да проведения косметического ремонта одноэтажного финского домика для проживания сотрудников в Нахичеванской экспедиции университета. До меня были ещё двое, Ю. А. Чеканов и Ф. А. Гараев — сотрудники лунно-планетной лаборатории при кафедре астрономии. Первый из них узаконил отвод земель под станцию, ведя нелёгкие переговоры с хозяевами этих земель — местным районным руководством и дирекцией Специальной астрофизической обсерватории Академии наук СССР. Если местное руководство было заинтересовано в появлении в районе новых научных учреждений, то обсерватория Академии наук СССР вовсе не хотела иметь у себя под боком никакую, пусть даже небольшую, астрономическую станцию сторонней научной организации. И только после утомительных переговоров Ю. А. Чеканов преодолел сопротивление коллег и Казанский университет стал законным владельцем небольшого участка земли для размещения своей обсерватории. К сожалению, неожиданно для всех Ю. А. Чеканов покинул Северный Кавказ (говорили, что по семейным обстоятельствам), уволился из университета и переехал в Ижевск. Второй мой предшественник, Ф. А. Гараев, решил другую не менее сложную задачу. Он добился включения в план Специального строительного управления Специальной астрофизической обсерватории, подчинявшегося Министерству энергетики СССР, астрономической станции для Казанского университета. Это была мощная организация. Объём работ по строительству университетской станции в первоначальном варианте составлял всего примерно сто семьдесят пять тысяч рублей (по тем временам значительные деньги) и должен был быть освоен за два года.

Голь на выдумки хитра

Планировалось построить лабораторный корпус, двухэтажную башню под рефрактор «Цейсс-400», павильон для горизонтального телескопа, предназначенного для проведения наблюдений Луны, и небольшой павильон под рефлектор для выполнения астрофизических наблюдений. Когда я, приступив к работе, поднялся на гору, чтобы взглянуть на станцию, предо мной предстала следующая картина: стояли уже готовые фундаменты лабораторного корпуса, башни и небольшого павильона. На фундаменте лабораторного корпуса были уложены несколько слоев кирпичной кладки. И это всё, что построили к концу июля. Висела оглушительная тишина, сквозь которую прорывался шум реки Большой Зеленчук, расположенной почти на тысячу метров внизу, в ущелье. При таких «темпах» работы рассчитывать на завершение строительства в конце следующего года не приходилось. К тому же в самом начале строительства начальник экспедиции допустил серьёзный просчёт. Дело в том, что в его обязанности входит подписание так называемой формы № 2, которая обычно составляется прорабом и представляет собой перечень строительных работ, выполненных его бригадами в течение каждого месяца в рамках сметы. И здесь между строителями и заказчиком идёт хитрая «война» по неписаным правилам. Подрядчик обычно старается завысить объём выполненных работ и содрать с заказчика как можно больше денег. Если фактический объём работ не контролировать, то подрядчик может выбрать все деньги по смете ещё до завершения строительства. Появится «незавершенка», которую трудно будет ликвидировать, так как одновременно возникнет финансовая «дыра» и понадобятся дополнительные деньги. Следовательно, «на войне как на войне» — заказчик всегда должен быть начеку. Однако здесь произошла явная осечка. Строители рьяно взялись за фундаменты, так как их установка не требует особой квалификации, а стоит дорого. Все деньги, отпущенные по смете под фундаменты на четыре здания, благодаря некоторым ухищрениям строителей были растрачены на фундаменты трёх зданий. А на фундаменты павильона для горизонтального телескопа денег уже не хватало, и возникла та самая финансовая «дыра», якобы из-за наших ошибок в смете по этому объекту. (Замечу, что в августе того же года я, не успев в этом разобраться, также оказался в денежном проигрыше. Слава богу, это был промежуточный этап, и в дальнейшем я таких ошибок не допускал.) Ознакомившись с общим состоянием дел, полюбовавшись горами и окружающими станцию достопримечательностями, я вернулся на базу с головной болью: нужно было как можно быстрее выработать план действий.

Участники научного семинара.

Сделав небольшое отступление, расскажу о нашем житье-бытье. В год нашего приезда стационарный состав экспедиции состоял всего-то из двух человек, начальника экспедиции и водителя, приехавшего из Татарстана года на два раньше нас. Остальные члены экспедиции обычно приезжали в командировку на короткий срок. Обе семьи размещались в саманном домике, но имели отдельные входы. Каждый год в августе или в сентябре мы заготавливали дрова на зиму и по нескольку раз в день бегали за водой к колодцу, находящемуся в ста
двадцати метрах от дома. Все «удобства» были во дворе. Какую-либо живность мы не держали, а все продукты питания на неделю закупали на местном базаре. Жили мы весело, в доме всегда было много самых разных гостей, общение с которыми сильно расширило кругозор всей нашей семьи, а на бытовые неудобства мы по молодости лет и по причине вечной занятости особого внимания не обращали. С соседями, в основном кубанскими казаками, у нас установились пусть не близкие, но ровные и бесконфликтные отношения. Жена устроилась на работу в обсерваторию Академии наук СССР и каждый день уходила туда к восьми часам утра, а дочь начала самостоятельно ходить в школу, расположенную недалеко от базы, в центре станицы. Мне было несколько сложнее, так как рабочий день был практически ненормированный. Каждый день в шесть или семь часов утра я, часто не выспавшись, садился в автобус и уезжал по делам. Возвращался в восемь-девять часов вечера, а иногда и позднее. При этом спидометр автобуса за день часто накручивал не одну сотню километров. Практически весь световой день я занимался строительством станции, но по вечерам и ночам непременно выкраивал время для изучения астрономической периодики, связанной с моими научными интересами. Иногда, забывая про усталость, зачитывался до первых петухов. И если было вдохновение, кукарекал сам, чем приводил в восторг собственную дочь и соседей-казаков.

Сотрудники станции.

Каждый год в январе я ездил в Казань для переоформления состава экспедиции, «выбивания» денег, горючесмазочных и строительных материалов и многого другого. В этом сильнейшую поддержку всегда оказывал профессор Ш. Т. Хабибуллин. Хозяйственному руководству университета строительство станции было, что называется, «до лампочки», и поэтому возникало множество трудностей и недоразумений. Особенно большое сопротивление мы испытывали со стороны главного бухгалтера университета, который в первую очередь учитывал, что живём мы в очень благодатных, курортных местах, рядом с такими знаменитыми на всю страну курортами, как Пятигорск, Минеральные Воды, Ессентуки, Нижний Архыз и Домбай. Возможно, в голове главбуха финансирование по строительной смете отождествлялось с оплатой путёвки в курортные места. Часто после командировок в Казань какое-то время приходилось работать в полустрессовом состоянии. Выручали летние месяцы, когда строительство станции шло полным ходом, результаты труда успокаивали и вселяли надежду на лучшее будущее.
Через год после окончания строительства кафедра астрономии университета стала привлекать меня к преподаванию. Обычно в начале марта меня отзывали в Казань, где до середины апреля я читал лекции и принимал зачёты или экзамены, а в конце апреля возвращался на Северный Кавказ. За эти семь лет преподавательской деятельности мой багаж знаний значительно потяжелел, поскольку мне приходилось подменять многих преподавателей, уезжавших на стажировки за рубеж, и читать разные курсы лекций. Позднее я сам разработал новый для кафедры курс лекций по космической газодинамике. Лекции приходилось читать в весьма жёстком режиме. Было нелегко, но удавалось справляться. По вечерам я устремлялся в театры: душа требовала и зрелищ.

Но вернёмся к «нашим баранам». На следующий день после посещения стройки я поехал в строительное управление, чтобы познакомиться с его руководством. Однако ни начальника, ни главного инженера на месте не оказалось. Я отыскал их на одной из строек, где уже царила неформальная обстановка. Это дало нам возможность без больших церемоний познакомиться и продолжить встречу, как это принято говорить, «без галстуков» на берегу реки Большой Зеленчук. Однако разговор начался круто. Слегка подогретый начальник управления А. Г. Алешников заявил, что ему плевать на Казанский университет, так как у него и без того полно забот. Как я понимал, это вовсе не означало, что он действительно плохо относился к университету. Его подход был чисто прагматический. Мощное строительное управление, которое он возглавлял, за месяц-полтора вполне могло завершить возведение станции. Но объёмы работ по ней были для строителей столь мизерными, что не представляли для них никакого интереса. Управление и без этого выполняло план. Политический аргумент, что «у нас учился дедушка Ленин», никак не подействовал. Тем не менее нам удалось договориться. Во-первых, начальник управления был человеком порядочным и обещания, если он их давал, всегда выполнял. Во-вторых, университет всё-таки «сидел» в планах управления, и по неписаным правилам тех времён строители обязаны были выполнить некоторый объём запланированных работ. Главный итог нашего сидения у берега реки — «стройке быть». И уже с начала наступившей после разговора недели после длительного перерыва дело сдвинулось с мёртвой точки.
До конца 1974 года оставалось ещё два — два с половиной месяца, когда на высотах более двух тысяч метров над уровнем моря можно было вести строительные работы. Для того, чтобы они не останавливались, помогали строителям чем могли. К концу сентября закончили возведение лабораторного корпуса, что дало нам возможность размещать в нём приезжающих в командировку. Стены башни были выстроены наполовину. В октябре строительство станции было приостановлено из-за раннего наступления зимы в горах, которая к тому же оказалась очень снежной и с сильными ветрами.
Казалось, есть все основания надеяться на то, что всё успеем к концу следующего года. Однако в ходе строительства университет разместил в Ленинградском оптико-механическом объединении заказ на изготовление нового горизонтального телескопа с большими по сравнению с имевшимся телескопом габаритами. Надо было увеличивать размеры уже запланированного павильона и, значит, находить на это деньги. Пожертвовали работами по уборке территории станции и её благоустройству, отложив их выполнение до лучших времён в расчёте на сотрудников станции и студентов университета. Составлять и переделывать сметы никто меня не учил, а университетские специалисты отказали в помощи. Пришлось действовать самостоятельно, методом проб и ошибок. Было непросто, но экзаменаторами и одновременно консультантами у меня были и сами строители управления. В конце концов с большим трудом удалось внести изменения в план строительных работ управления.
Наш старенький экспедиционный автобус начал выдыхаться, часто ломался, ему требовалась замена. Поэтому мы с моим другом А. М. Васильевым (к сожалению, уже умершим) решились перегнать его в Казань и там по возможности найти ему замену. Как мы ехали на этом автобусе, это тема для другого рассказа, но до Казани всё-таки добрались. Там удалось «выбить», как всегда не без содействия профессора Ш. Т. Хабибуллина, «УАЗ-69», правда, не первой свежести, а также новенький грузовик «ГАЗ-51». Грузовик оказался весьма кстати и сильно облегчил наши взаимоотношения со строителями.

Башня телескопа «Цейс-400».

К весне следующего года мы были готовы к продолжению строительства. А произошло это в связи с анекдотической ситуацией. Уезжая в октябре с нашего объекта, прораб, улыбаясь, пообещал мне, что после появления на нашей строительной площадке первых подснежников (их здесь называют крокусами) он вернётся для продолжения работы. Я в свою очередь пообещал привезти эти цветы в управление весной следующего года. Однако меня подвело плохое знание особенностей погоды в горах. Дело в том, что весной погода в горах меняется очень быстро и по нескольку раз в день: то ярко светит солнце, то начинает лить тёплый или холодный дождь, то вдруг выпадает снег. В общем, не погода, а калейдоскоп! Четвёртого мая поднялся на станцию. Погода стояла великолепная. Ярко светило солнце и зеленела трава, и я увидел те самые заветные подснежники голубого цвета. Набрав большущую охапку цветов, я поспешил в строительное управление. Там я направо и налево дарил женщинам эти неприхотливые цветы, а с оставшимся букетиком зашёл в кабинет главного инженера, которому и вручил его. Не мешкая, он подхватил одного из прорабов, и мы тут же поднялись на гору, чтобы определиться с объёмами и видами работ. Но каково было моё изумление, когда мы добрались до места! На строительной площадке лежал густой ослепительно белый снег. А я ведь отсутствовал всего-то два часа! Судорожно стал разгребать снег, объясняя инженеру и прорабу, что, мол, подснежники тут, под снегом, ведь именно здесь я их утром собирал. В общем, смеху было море, и строители потом дружески подшучивали надо мной целый год.

Монтаж купола башни «Цейсс-400»

Смех смехом, но строительство со следующего дня началось. Однако оно шло не так быстро, как нам хотелось, с большими перерывами: выделенную нам бригаду часто перебрасывали на другие объекты. У меня возникли серьёзнейшие опасения, что мы не успеем всё закончить в том решающем для нас году. Этими опасениями я поделился с главным инженером. К слову сказать, управление в 1975 году оказалось в довольно тяжёлом положении: ему необходимо было сдать под ключ башню шестиметрового телескопа и «РАТАН-600», поэтому основные силы были брошены на эти объекты. При этом на строителей сильнейшее давление оказывало руководство главка, находившегося в городе Черкесске, ведь своевременная сдача таких уникальных объектов сулила его руководству не только свет юпитеров, но и обилие государственных наград. Это не могло нравиться руководству управления, так как никто не снимал с него ответственности за другие объекты, вроде нашей станции. Положение для нас было критическое.
В те времена существовало ещё одно неписаное правило, которым многие руководствовались. Когда дела шли плохо и был известен виновник этого, обращались с жалобой на него в обком КПСС, который обычно выступал в роли третейского судьи. Я решил воспользоваться этим правилом и поделился своими соображениями с главным инженером управления. Тот после недолгих раздумий согласился с моим планом, так как в случае успешного его осуществления управление избавлялось от давления руководства главка.
Мои полномочия начальника экспедиции позволяли мне обратиться к первому секретарю Карачаево-Черкесского обкома партии. Однако я осознавал, что мой вес совершенно несопоставим с весом руководителя главка. Нужно было как-то перетянуть симпатии первого секретаря на мою сторону. Но как? Мой план действий в итоге свёлся к следующему. В Казанском университете учатся студенты и работают выпускники, приехавшие из разных уголков Советского Союза, среди них обязательно должен отыскаться человек родом из этих мест. Я обратился с этим к профессору Ш. Т. Хабибуллину. Подключили отдел кадров университета. И счастье нам улыбнулось. Оказалось, что жена одного из сотрудников криогенной лаборатории физического факультета была родом из Черкесска и, самое невероятное, она была одноклассницей секретаря Карачаево-Черкесского обкома КПСС! Я тотчас вылетел в Казань с письмом на имя этого секретаря, которое должен был подписать проректор по научной работе. К сожалению, никак не могу вспомнить фамилию нашей спасительницы, но она без раздумий согласилась съездить на свою малую родину, благо что за государственный счёт. Письмо содержало восемь пунктов обвинения в адрес руководителя главка (я был страшно зол на, как мне казалось, его пренебрежительное отношение к нашей стройке). А по дерзости наше послание скорее напоминало письмо запорожских казаков турецкому султану, текст которого в те времена широко гулял по рукам в народных массах и служил дополнением к одноимённой картине Репина. Когда я появился со своим письмом у Ш. Т. Хабибуллина, он отказался его подписать, шокированный чересчур резким тоном. После двухдневных горячих споров, в ходе которых я страстно доказывал обоснованность всех претензий, шеф, как мы за глаза называли Ш. Т. Хабибуллина, проникся необходимостью нашего обращения. Стиль письма несколько изменили, и на третий день, махнув рукой и пригрозив мне кулаком, шеф его подписал. Дня через два письмо и одноклассница секретаря обкома были доставлены в столицу Карачаево-Черкесии.
Дата и место встречи были назначены столь же оперативно, в течение двух суток. Кроме нас с одноклассницей секретаря были приглашены руководитель, главный инженер и парторг главка, а также работник обкома, курировавший строительство в Карачаево-Черкесской автономной области. Очень дружески поздоровавшись со мной за руку, первый секретарь рассадил нас за большой стол и стал вслух читать письмо. Каждый его пункт он, совершенно не стесняясь присутствия женщины, дополнял своим мнением в достаточно крепких, хотя и приличных выражениях. Руководитель главка сидел красный как рак, а остальные буквально на глазах съёживались, уменьшаясь в размерах. В общем, встреча оказалась выразительной, а, главное, результативной. Через два часа после неё я был уже в станице, а ещё через час появился в управлении. Меня встретил очень озадаченный начальник управления и стал выяснять, что же случилось в Черкесске, почему вдруг у руководства главка изменилось отношение к Казанскому университету. Оказывается, пока я ехал из Черкесска, в управление уже позвонил главный инженер главка и в категорической форме потребовал заняться нашими объектами. Главный инженер управления не мешкая дал распоряжение поднять как можно быстрее бригаду и технику на нашу стройплощадку и взяться за дело. Поскольку начальник управления не был в курсе наших тайных переговоров с его главным инженером, а последний помалкивал, по-видимому, не будучи уверенным в успехе нашего предприятия, мне пришлось в лицах рассказать о встрече в Черкесске. Начальник долго смеялся и, похоже, остался очень доволен таким поворотом событий.
Теперь строительство станции уже шло без перерывов. К середине июня закончили кирпичную кладку башни и можно было приступать к монтажу купола. Но не тут-то было! Купол вместе с телескопом «Цейсс-400» университет приобрёл у немецкой фирмы «Карл Цейсе. Йена». Весь этот комплект, в виде набора различных деталей, размещался в многочисленных деревянных ящиках разных габаритов, которые мы заблаговременно привезли в станицу. Ящики, в которых размещался купол, на нескольких большегрузных автомобилях подняли на стройплощадку сразу по окончании кладки. Фирма «Карл Цейсе» в соответствии с «правилами игры» должна была смонтировать купол с помощью своих специалистов. Это не сулило нам ничего хорошего, так как привело бы к существенному удорожанию строительных работ. Руководство университета приняло волевое решение смонтировать купол своими силами с привлечением рабочих управления, строящего нам станцию. Выделенные в этом случае деньги на монтажные работы укладывались в рамки сметы. Однако при отказе от услуг фирмы мы оставались без чертежей, по которым надо было монтировать купол: она никому эти чертежи не предоставляет, это её «ноу-хау».
К счастью, московские астрономы предоставили нам ксерокопии чертежей точно такого же купола, который был установлен в Звенигороде. Копии были очень низкого качества, к тому же неполные, все пометки оказались на немецком языке, который ни я, ни рабочие не знали. В общем, это были не чертежи, а кроссворд. Однако выбора у нас не было.
Строительное управление выделило нам бригаду монтажников. Я, прихватив из библиотеки обсерватории Академии наук СССР русско-немецкий и немецко-русский словари весьма внушительных размеров, дни и ночи проводил на станции, разбираясь в чертежах и пытаясь понять, как монтировать узлы, по которым чертежи отсутствовали. Для этого пришлось занять целую комнату в лабораторном корпусе, в которой по всему полу и на большом столе, специально сделанном для этого случая и занимавшем чуть ли не половину комнаты, были разложены все чертежи. Рано утром, когда приезжали монтажники, я садился с бригадиром или же по ходу дела разъяснял, как соединять детали купола друг с другом. Иногда рабочие заходили в тупик. Я снова погружался в чертежи, а вся бригада садилась играть в карты. Играли тихо, не шумели, так как, по их выражению, «Чапай думал». Через две с половиной недели мы закончили монтаж.
К середине сентября строительство башни было завершено, к концу месяца ввели в строй небольшой павильон, подвели воду, телефон и электричество. Мы уже могли жить самостоятельной, не зависящей от строителей жизнью. Исключение составлял только павильон для горизонтального телескопа, сооружение которого шло очень трудно.
На строительное управление оказывали мощное давление Черкесск и Москва, верхи Министерства энергетики СССР, требуя завершить строительство уникальных объектов обсерватории Академии наук. Как это отражалось на строительстве нашей станции, нетрудно догадаться. Да и мы были не совсем готовы к окончанию строительства, прежде всего потому, что горизонтальный телескоп не был изготовлен, а мы не знали его габаритов. После консультаций с профессором Ш. Т. Хабибуллиным было решено снять ответственность со строителей за этот объект и считать его завершённым. Забегая вперёд, скажу, что через три года с большим трудом строительство павильона было закончено. Доставили из Ленинграда многие, однако, как оказалось, не все узлы и детали телескопа и начали монтаж. Вскоре его приостановили. Процедура доставки недостающих деталей и монтаж растянулись на годы… По сути, на этом телескопе регулярные наблюдения не ведутся до сих пор.
В результате договорённости с начальником строительного управления по единственному незавершённому объекту была создана государственная комиссия по приёму университетской станции, которую возглавил доцент кафедры астрономии Наиль Абдуллович Сахибуллин, сейчас заведующий кафедрой астрономии и директор астрономической обсерватории имени В. П. Энгельгардта и академик-секретарь отделения физики, энергетики и наук о Земле Академии наук Республики Татарстан. В начале декабря 1975 года акт приёмки был подписан всеми членами комиссии, и высокогорная астрономическая обсерватория начала действовать.

Первые наблюдения

В нашем распоряжении оказались четыре здания, которые следовало заполнить мебелью, оборудованием и телескопами. Второй задачей было строительство жилого дома для сотрудников станции, третьей — благоустройство территории своими силами. То, что оставили после себя строители, напоминало поле боя. Всюду валялись битые кирпичи, из-под земли торчали обломки бетонных плит, над ними возвышались деревянные столбы «времянки», дряхлый строительный вагончик, цистерна на тяжёлых санках, которую использовали для подвозки воды… Кроме репейника, на территории станции не росло ни одной травинки, ибо вся она была перепахана тяжёлой строительной техникой. Сотрудники станции с помощью строителей, которых иногда удавалось заманить сюда уже после завершения строительства, а также студентов физфака университета благоустроили территорию. Через три года уже ничто не напоминало о былом. Всюду в течение весны, лета и даже осени густо росла трава, и в среднем через каждый месяц один вид цветов сменялся другим. Среди трав было много лечебных, сотрудники станции и приезжие собирали их. Станция стала одним из самых уютных уголков горы Пастухова.
Для размещения сотрудников мы арендовали в станице часть дома недалеко от автовокзала, где могли оставаться на ночлег приезжие. Дважды пытались начать строительство жилья, однако руководство университета нас не поддержало.
Решение пришло с неожиданной стороны. Мы были связаны хозяйственным договором с казанским Государственным институтом прикладной оптики, в рамках которого университет обязывался два раза в год выполнять наблюдения по специальной программе на его аппаратуре. Институт купил два двухквартирных дома, которые изготовлял в то время деревообрабатывающий комбинат в посёлке Васильево под Казанью. Их нужно было привезти и смонтировать. И институт отдавал нам дома в полное распоряжение с выполнением одного условия — одна квартира предоставляется его сотрудникам в качестве гостиницы. Вскоре четыре вагона с этими домами прибыли на железнодорожную станцию Черкесска, и началась наша героическая эпопея по перевозке их в станицу. Она завершилась победой. Однако университет денег на строительство домов не выделил, и мы действовали на свой страх и риск. Приняли, как нам казалось, соломоново решение: один из домов передали местной строительной организации, которая взамен смонтировала другой дом. Полтора месяца мы сами занимались отделочными работами, а в конце ноября 1977 года всем коллективом отпраздновали новоселье.
Коллектив станции формировался постепенно, и в него вошли не только приехавшие из Казани выпускники кафедры астрономии университета, но также местные жители, в основном обслуживающий персонал. Уже во время строительства станции на работу были приняты три сторожа. Двое из них, кстати, держали у себя в хозяйстве осла. По понедельникам происходила пересменка сторожей, и подчас после передачи дежурства сменившемуся приходилось подолгу ждать отправления экспедиционного «уазика». В это время сторожа, как правило, вели неспешные беседы о своём житье-бытье, и главной их темой были собственные ослы. Как два заправских автолюбителя, они с гордостью расписывали их достоинства: грузоподъёмность, скорость и дальность передвижения, красочно описывали особенности характера и как-то совсем вскользь говорили о недостатках. От их бесед, пересыпанных шутками-прибаутками и «идиоматическими выражениями», веяло такой глубинной правдой жизни, что невольно светлело на душе, и все заботы куда-то отодвигались…

В. П. Мерёжин. Вид на Большой Кавказский хребет со станции.

В 1975 году из Казани прибыл на работу В. Г. Ефремов, в следующем году — Т. К. Маниров. В качестве моего заместителя приехал Г. В. Жуков, который занялся внутренним обустройством станции, а также теми делами, до которых у меня из-за вечной занятости просто не доходили руки. Это заметно улучшило положение дел. Очень повезло нам с водителем В. П. Бардаковым, жителем станицы: он содержал наши вездеход и грузовик в хорошем состоянии, сам ремонтировал.
Особо скажу об инженере-электронщике Ю. Ф. Антропове, одном из самых талантливых людей, с которыми мне приходилось вообще встречаться в жизни. За глаза мы называли его Кулибиным. Что бы ему ни поручали, он всегда выполнял с блеском и оригинально. Он прекрасно разбирался в любой электрической схеме самого сложного прибора и мог собрать свой, не менее оригинальный с надёжно работающей электроникой. Наш сотоварищ всегда что-то творил и имел массу увлечений. В станице он построил для своей семьи уникальный дом, который отапливался только за счёт солнечного света. Кирпичи, изготовленные им по собственной технологии, позволяли удерживать тепло в доме очень долго. Он своими руками собрал неподражаемый двухместный автомобиль, на котором с гордостью, на зависть всем разъезжал по станице. В автомобиле было поставлено что-то похожее на «реле», чутко реагирующее на пары алкоголя. Убедил меня в этом случай. Как-то я со своим другом под изрядным «шафе» заглянул к нашему инженеру на стройку его дома. Так как «у нас с собой было», то мы вместе с Юрой выпили за процветание дела. Как часто бывает в таких случаях, понадобилось продолжение, и мы решили воспользоваться чудо-автомобилем для поездки в магазин. Часа полтора мучились, стараясь завести его — он не заводился. А наутро автомобиль завёлся с первых оборотов, о чём трезвый хозяин уведомил нас сразу же. Как мы потом ни упрашивали его выдать секрет «реле», он так и не раскрыл его. Перед моим отъездом с Кавказа он уже приступил к строительству небольшого двухместного самолёта. О нашем коллеге несколько раз писали в местных и центральных газетах.
В 1980 году к нам в экспедицию перешла работать моя жена, занявшаяся созданием стеклянной библиотеки станции. В целом наш небольшой коллектив был вполне сплочённым. Каждый сотрудник хорошо знал свои обязанности и старался добросовестно их выполнять. Поскольку за все годы моего пребывания на Северном Кавказе нам так и не удалось через Министерство высшего образования СССР утвердить штат станции, мы жили на правах экспедиции. Каждый её сотрудник получал дополнительное денежное довольствие, а начальник — в два раза больше. Правда, это положение распространялось только на тех членов экспедиции, которые не имели станичной прописки и приезжали из Казани. Как-то мне почти случайно попалось на глаза положение, согласно которому всем работающим на высотах более полутора тысяч метров над уровнем моря полагается денежная компенсация, на которую, однако, требовалось разрешение нашего министерства. Как позже выяснилось, руководство университета знало об этом положении, но по вполне понятным причинам молчало. Составив необходимое по этому случаю письмо, я после долгих дискуссий добился его подписания в университете. Разрешение министерства пришло всем на удивление очень быстро. После этого мне пришлось выдержать «жесточайший бой» с главным бухгалтером университета. После отчаянного сопротивления он сдался. Введение денежной компенсации для всех участников экспедиции, будь то местный житель или приезжий, положительно сказалось на всей нашей работе.
Незабываемо то, что случилось на второй день нашей самостоятельной от строителей жизни. Рано утром следующего дня после подписания акта о приёме станции позвонил сторож и сообщил, что крышу небольшого павильона унесло ветром. Без сильных ветров в горах не обходится ни одна зима. Они обычно дуют с юга и поэтому часто бывают тёплыми. Во время ветра на станции стоит страшный гул, который можно сравнить грохотом работающих в кузнечном цехе большого завода тяжёлых прессов. При этом что-то ухает, ахает, с пригорков и небольших вершин сносится весь снег и сметается всё что можно. Любой предмет, обладающий свойством парусности, запросто уносится ветром. Обычно всё живое прячется по пещерам и щелям, а мы же сами вынуждены передвигаться по территории мелкими перебежками, и сильно пригнувшись.

Гости станции. В центре Н. А. Сахибуллин. 1977

Когда мы с Наилем Абдулловичем Сахибуллиным поднялись на гору, перед нами открылось зрелище не для слабонервных. Ветер сорвал металлические тросы, на которых держалась откатная крыша. Однако этим дело не ограничилось. Она пустилась в свободный полёт, который прервал один из деревянных столбов «времянки», оказавшийся на её пути. В результате столкновения крыша как бритва срезала этот столб диаметром под тридцать сантиметров и тут же рассыпалась на мелкие куски. Восстанавливать её не имело смысла, надо было собрать новую. Помогли строители: новую крышу с учётом печального опыта мы закрепили по новой технологии, и больше на станции ничего подобного не происходило.
Сразу же после завершения всех строительных работ на башне приступили к монтажу телескопа «Цейсс-400». Его мы также решили выполнить без услуг фирмы «Карл Цейсе. Йена», и поэтому у нас отсутствовали необходимые чертежи. Я слетал в Крымскую астрофизическую обсерваторию, где имелся телескоп, отдалённо похожий на наш, и внимательно изучил его. Однако монтаж мы вынуждены были остановить, и вот почему. По-видимому, тот, кто заказал телескоп, рассчитывал установить его на широте Казани, однако это пришлось делать на Северном Кавказе. Разность по широтам оказалось равной двадцати градусам. К сожалению, никто из казанских астрономов не сообщил мне об этом, а, возможно, никто и не помнил такой «мелочи». Теперь для нормальной работы телескопа на его колонну нужно было установить «переходник», то есть дополнительное колено большого диаметра и сложной формы весом около двухсот килограммов. Изготовить его мог только крупный машиностроительный завод, которого в Ставропольском крае не оказалось.

Подъём лестницы для наблюдателя в башню телескопа «Цейсе-400».

Я подумал об отце, военнослужащем в отставке, который в те времена работал начальником первого отдела завода «Тяжбуммаш» в Петрозаводске, крупнейшего в Европе предприятия по изготовлению бумагоделательных машин. Кроме того, на этом же заводе начальником одного из цехов был мой одноклассник. Именно этим я решил воспользоваться. Мой приезд к родителям был как снег на голову. Тем не менее отец помог. Через две недели томительного ожидания мой одноклассник подвёл меня к громадному, высотой с двухэтажный дом, токарному станку, на который в тот момент устанавливали краном внушительных размеров металлическую болванку. Убедившись, что «процесс пошёл», я вернулся в станицу. Уже через полтора месяца «переходник» был вывезен из Черкесска, куда он прибыл поездом. А в конце июня 1976 года монтаж телескопа был закончен.
Этот монтаж запомнился мне на всю жизнь. Для установки «переходника», а вместе с ним и для монтажа телескопа нам понадобился передвижной кран с полётом стрелы около десяти метров. Он был единственным в станице и постоянно находился в работе. Мне с большим трудом удалось в частном порядке уговорить крановщика подняться вечером с краном к нам на станцию, чтобы мы в течение ночи (другой возможности не было) в основном смогли смонтировать телескоп. По этому случаю был мобилизован весь нужный персонал станции, а также командированные и мои друзья из обсерватории Академии наук СССР. В общем, рабочей силы оказалось предостаточно, и при рациональном подходе монтаж можно было провести быстро. Около трёх часов ночи на установленную трубу телескопа нужно было прикрепить объектив весом до двухсот пятидесяти килограмм. Поднимать его с помощью крана было опасно, могли повредить, поэтому решили поднять его на необходимую высоту на руках и вставить в нужные пазы, а затем закрепить болтами. И вот сценка: четыре здоровенных мужика держат на вытянутых руках над головами тяжёлый объектив, от перенапряжения текут слёзы (бросить объектив нельзя), в это время ещё один закрепляет его болтами к трубе и командным голосом заставляет новоявленных атлантов перемещать объектив то вверх, то вниз на один-два сантиметра, то вправо, то влево на те же сантиметры, чтобы попасть в нужные пазы. Когда болты наконец были закреплены, последовал дружный хохот, снявший нечеловеческое напряжение. Все как бы взглянули на себя со стороны. Примерно к пяти часам утра монтаж в основном был закончен, а оставшиеся «мелочи» мы вполне могли закончить без крана. Через пару дней мы завершили весь монтаж и можно было приступать к пробным наблюдениям.
Однако при первых же наблюдениях возникли непредвиденные трудности. Немецкая электроника явно не была приспособлена для работы в наших условиях, она не справлялась со сбоями в напряжении, которые у нас были до неприличия велики. Я попросил приехать из Казани О. Е. Шорникова, очень квалифицированного и опытного инженера, чтобы он разобрался с этой проблемой. Отчасти это ему удалось, и с августа мы начали проводить наблюдения. Но окончательно с этой проблемой покончил наш Ю. Ф. Антропов. Он выкинул всю немецкую электронику, заменил её на начинку советского производства, которая выдерживала большие сбои в электрической цепи, и при этом существенно модернизировал всю электрическую схему телескопа. Теперь можно было уходить с телескопа на пятнадцать-двадцать минут, (дольше совесть не позволяла) и попить чаю.
Как бы в благодарность за наши труды осень 1976 года подарила нам такое великолепное и чистое небо, какое потом никогда не приходилось видеть. Полученные на пластинках изображения различных небесных объектов были настолько чёткими, что создавалось впечатление полного отсутствия в этих слоях атмосферы турбулентности и пыли. Действительно, осень стояла изумительная. Ни один лист на деревьях не шевелился. На станции царила умиротворённая тишина. Можно было отчётливо услышать бег полевой мыши или шелест крыльев летящей в ночи небольшой птицы. Правда, иногда эту тишину прерывал неприятный вой шакала. Обычно в это время, длившееся примерно полтора месяца, кроме плановых наблюдений каждый с увлечением снимал различные интересные на его взгляд небесные объекты.
Постепенно удалось приобрести необходимую мебель, постельное и тёплое бельё, оборудование и многое другое. То, что не удавалось приобрести, изготовляли сами. Каждый из нас во время дежурства что-то мастерил для станции. На станции всегда было чисто и уютно, и не стыдно было принимать гостей, которых всегда хватало.
В начале июня 1977 года мы привезли из Черкесска сорокасантиметровый телескоп системы Шмидта, прибывший к нам из Алма-атинской экспедиции астрономической обсерватории имени В. П. Энгельгардта, владельцем которой она являлась. Осенью того же года его смонтировали, и астрономы загородной обсерватории начали систематические наблюдения по своим программам. В следующем году мы построили небольшой павильон с откатной крышей, где можно было размещать привозимую на время наблюдений специальную аппаратуру из Государственного института прикладной оптики. В том же году к нам на станцию прибыли на учебную практику первые студенты кафедры астрономии университета. Для нас это было знаковое событие.

Последние годы на Северном Кавказе

С 1979 года как-то незаметно жизнь в экспедиции перешла в спокойное русло. Исчезла необходимость проведения авральных работ, уже не приходилось большую часть суток растрачивать на разъезды и хозяйственную деятельность, так как основные работы по обустройству станции были выполнены и стало возможным больше времени уделять наблюдениям и научным исследованиям, что прежде считалось неслыханной роскошью. Появилась возможность вести обычную жизнь астронома.
Систематические наблюдения на телескопе «Цейсс-400» начались с осени 1976 года. Он позволяет фотографировать большие участки звёздного неба и отдельные крупные и яркие небесные объекты для проведения качественных астрометрических и астрофизических измерений. Наблюдения велись не только по обязательным программам и тематикам, но и по индивидуальным, в которых были заинтересованы сами сотрудники станции. Я этому никогда не препятствовал, а, наоборот, поощрял. Телескоп использовался также для выполнения наблюдений по темам так называемых хоздоговоров, обычно навязываемых сверху. Так как все сотрудники были в основном астрофизиками, мы к этим наблюдениям особого интереса не испытывали из-за их мелкотемья и недолговечности. Поэтому ими занимались обычно командированные из Казани научные сотрудники. Мы же увлечённо снимали кометы, переменные и сверхновые звёзды. В те годы были очень популярными открытые недавно космические гамма-всплески, природа которых тогда была совершенно непонятной. Поэтому в различных обсерваториях проводились наблюдения по специальной международной программе для отождествления этих вспышек с какими-нибудь космическими объектами, к которой присоединились и мы. Наблюдали мы также малые планеты и многое другое. Благодаря этим наблюдениям у нас быстро росла стеклянная библиотека, позволяющая хранить чуть ли не веками изображения небесных объектов для будущих исследователей.
На дежурство мы поднимались на несколько дней, прихватив из дома изрядный запас продуктов и оставив семью один на один со своими заботами внизу. Для астрономов это обычное дело. Жизнь может стать просто кошмарной, когда астрономами оказываются муж и жена. Дежурства обычно приходились на те дни месяца, когда большая часть ночи безлунна. В этом случае срок пребывания на горе иногда растягивался на восемь-десять дней. Рабочий день астронома-наблюдателя весьма своеобразен и не похож на обычный. Он, как правило, является ненормированным. Самый активный период деятельности приходится на ночные часы. В зимнее время этот период может длиться до двенадцати часов, а летом — шесть часов. Обычно за час-полтора до начала наблюдений мы начинали готовиться к ним, а утром столько же или ещё больше времени проявляли и промывали полученные за ночь пластинки. Лишь после того, когда они ставились на просушку, можно было ложиться спать. Но и сон оказывался коротким, требовалось по истечении нескольких часов просмотреть перед следующими наблюдениями просушенные пластинки, нет ли там чего-нибудь примечательного. Неудивительно, что при таком изнуряющем режиме работы за время дежурства астроном теряет в весе до полутора-трёх килограммов. Добавьте к этому и то, что после дежурства приходится три-четыре дня восстанавливать обычный ритм жизни, то есть спать по ночам и работать, как все нормальные люди, в дневные часы. Согласитесь, это не каждый выдержит.
Когда астроном остаётся один на один со звёздным небом, он тихо, как мышь, сидит на стремянке у телескопа, прильнув одним глазом к искателю, и следит, чтобы звезда, за которую «уцепился» телескоп, точно «сидела» на кресте нитей. Под тихий и ровный звук мотора, который перемещает телескоп со скоростью, равной скорости суточного вращения Земли, о чём-то размышляешь. Звёздное небо в южных широтах кажется более глубоким по сравнению со средней полосой России. Оно почти чёрное, что позволяет увидеть большое число слабых, более удалённых от нас звёзд. От прикосновения с бездной Космоса рождается какое-то необычайно возвышенное восприятие окружающего мира, в котором ты — всего-навсего песчинка, но тысячами незримых нитей связан с ним в одно целое. В голову приходят мысли, которые в обыденной жизни вряд ли могут возникнуть, а сама земная жизнь кажется суетной. Вольно или невольно возникает тяга к философии или поэзии. Потому неудивительно, что среди астрономов, особенно старшего поколения, встречается много людей высокой культуры с философским складом ума, любящих и пишущих стихи. Недаром декан физического факультета Казанского университета И. С. Поминов, к сожалению, уже ушедший в мир иной, когда разговор заходил об астрономах, говорил: «Эти — не от мира сего». Вероятно, так оно и есть. Когда заканчиваются наблюдения, лично у меня всегда возникает щемящая тоска о чём-то только что потерянном, но бесконечно прекрасном. Не под воздействием ли всего этого я вдруг неожиданно для себя, моих близких и друзей тоже стал писать стихи? Возникали они легко и быстро. О качестве их не мне судить, но хочу заметить, что источником поэзии может быть не только любовь. Впрочем, истинных поэтов тоже всегда влекли небо, мироздание.
Однако были и другие ночи, когда небо покрывалось сплошной облачностью или дул сильный ветер, не позволяющий раскрыть купол телескопа. В такие ночи мы обычно садились за чтение астрономических журналов и книг, которые прихватывали с собой на гору из библиотеки, или занимались какими-либо другими насущными делами.
Как правило, каждый старался посещать богатейшую библиотеку Специальной астрофизической обсерватории Академии наук СССР, получавшую литературу по астрономии из всех астрономических учреждении мира. Казанский университет не мог этим похвастаться, а мы находились в курсе всех событий в мире, связанных с нашей специальностью.
Появлялись мы и на семинарах обсерватории Академии наук СССР и даже выступали на них. Самый большой по тем временам телескоп в мире, владельцем которого являлась эта обсерватория, привлекал внимание не только астрономов СССР, но и многих зарубежных учёных. По этой причине в обсерватории всегда было много приезжих, и семинары проходили часто, по два-три раза в неделю. Их посещение заметно расширяло наш профессиональный кругозор. Однако они были чересчур академическими, что не позволяло высказаться по исследуемой проблеме полностью или «обкатать» совершенно новую «сумасшедшую» идею. Некоторых такая форма работы семинара вполне устраивала, но были и своего рода «научные диссиденты». Это привело к появлению «оппозиции», куда были втянуты и сотрудники нашей станции. Часть научных сотрудников из разных астрономических учреждений СССР, прикомандированных к обсерватории на многие месяцы, организовали некий «штаб оппозиции», который стал заседать на «казанке», то есть на нашей станции. В него вошли несколько сотрудников обсерватории, двое учёных из Ленинградского университета и ваш покорный слуга. Все мои «сподвижники» сейчас стали значительными людьми в академическом мире, а тогда были молодыми и ершистыми.
Семинар проходил раз в неделю или в две недели и начинался после окончания рабочего дня. Выступающему предоставлялось столько времени, сколько он сам заявлял. Слушатели располагались в комнате отдыха кто где желал. Когда выступающий исчерпывался до конца, начинался доскональный разбор проблемы, как серьёзный, так и шутливый. Иногда это продолжалось до глубокой ночи. Удовлетворив свои любопытство и амбиции, все участники семинара забирались на кухню или располагались ещё вольнее тут же в комнате отдыха, и начиналось долгое чаепитие, сопровождавшееся разговорами или по теме семинара, либо на другую интересующую всех тему, иногда совершенно неожиданную.
После чаепития разбивались на две неравные группы. «Романтики» выбирались на улицу, слушали музыку звёздного неба, профессионально комментировали, любовались великолепной красотой Главного Кавказского хребта, вдыхали аромат горных трав, если это были весна или лето. При плохой погоде беседы на вольные темы протекали в помещениях станции. Меньшая часть участников семинара садилась за преферанс. «Пулька», распечатанная пo сему случаю в вычислительном центре обсерватории, представляла собой большую бумажную «простыню» размером со стандартный лист ватмана, на которой по её краям для каждого игрока были распечатаны основные «правила» преферанса, вроде «не с чего ходить, ходи с бубей». Правила сопровождались двумя хрестоматийными анекдотами, один из которых напоминал играющему о «канделябрах». Играли азартно, иногда забыв про сон. После окончания игры, которая продолжалась до позднего утра, если семинар заканчивался раньше, все участники игры расписывались на «пульке», и она прилагалась в обязательном порядке к журналу, который мы вели специально для этих семинаров. «Романтики» к тому времени уже давно находились «в объятиях Морфея. Участникам семинара предоставлялись все свободные спальные места.
География выступающих была самая широкая — украинские, армянские, грузинские, российские астрономы столичных вузов и астрономических организаций. Участвовали в семинарах астрономы из США, Великобритании, Италии и других стран. Для последних мы делали исключение: обычно давали слово днём или за несколько часов до начала наблюдений на шестиметровом телескопе. Довольно быстро почувствовав атмосферу аудитории, они также говорили свободно, раскованно. После семинара приступали к чаепитию, которое сопровождалось демонстрацией слайдов, привезённых из-за рубежа. Именно в результате этих бесед с иностранными учёными у меня появилось понимание того, в чём, в частности, состояло различие между западным человеком и нами, тогда ещё гражданами Советского Союза. Показ слайдов комментировался. Как правило, демонстрировалась та или иная западная обсерватория, напичканная аппаратурой, о которой мы только мечтали. Объяснения всегда были толковыми и профессиональными. Как правило, на панорамном изображении обсерватории по краям снимка были видны расположенные в её окрестностях древние монастыри, какие-то храмы и разрушенные временем древние сооружения. На наши вопросы, что это такое, обычно следовал ответ вроде «не знаю» или «я не интересовался», иногда очень туманное объяснение. И такие ответы звучали из уст иностранцев чаще всего. Я невольно сравнивал впечатления свои и моих сослуживцев, друзей, знакомых, побывавших в научных командировках или просто в поездках в разные концы Советского Союза. Почти каждый из нас непременно проявлял живейший интерес к достопримечательностям, расположенным вблизи места командировки, знакомился с их историей. Западный человек, будучи более прагматичным, является хорошим специалистом в очень узкой области знания, за рамками которой он превращается в заурядного обывателя. Наш специалист, являясь не меньшим профессионалом в своей области, вероятно, в силу своей ментальности проявляет интерес ко многому, что выходит за рамки области знания, в которой он зарабатывает себе на кусок хлеба.
Семинары у нас продолжались около трёх лет, пока не начали разъезжаться в разные концы тогда ещё необъятной страны руководители «штаба». Каждому из нас они дали много. Возможно, мы звёзд с неба не хватали, хотя можем гордиться тем, что гипотеза об иерархической структуре Вселенной была впервые высказана и детализирована Ю. В. Барышевым из Ленинградского университета и В. В. Соколовым из обсерватории Академии наук СССР именно на этих семинарах.
В гостях у нас на станции довольно часто появлялись не только коллеги, но и люди самых разных профессий. Из известных людей назову прежде всего Баграта Константиновича Иоаннисиани. Он был конструктором и разработчиком всех крупных, больших по диаметру зеркал, телескопов, неоднократным лауреатом разных государственных премий и очень интересным рассказчиком. Работал он в конструкторском бюро Ленинградского оптико-механического объединения и жаловался на бедность астрономических учреждений Советского Союза, не имевших возможности из-за отсутствия денег разместить в объединении заказ на изготовление телескопов с большим диаметром зеркала, разработок которых им было сделано великое множество. Это была горькая правда, уже тогда наметилось отставание астрономических учреждений СССР от зарубежных по оснащённости их крупными телескопами с диаметром зеркала более двух-трёх метров и качественной приёмной аппаратурой. Специальная астрофизическая обсерватория Академии наук СССР была исключением. Приезжал к нам несколько раз Игорь Павлович Шмелёв, архитектор, лауреат Государственной премии РСФСР, строитель редких, весьма оригинальных по замыслу зданий, вызывавших неподдельное восхищение у видевших их. Он выступал у нас с курсом из трёх-пяти лекций по архитектуре, истории искусства, археологии и… новейшим исследованиям плащаницы Христа, интерес к которой проявлял необычайнейший. Константин Кримец, руководитель оркестра, участвовавшего в создании киноэпопеи «Освобождение», рассказывал нам, через какие цензурные препоны, при неоднократном вмешательстве ЦК КПСС, прошёл не без потерь этот известный фильм, прежде чем его увидел кинозритель. Оставалось только восхищаться адским терпением режиссёра, его умением выходить из сложнейших ситуаций. Однажды нас посетили и провели на станции почти сутки специалисты из Звёздного городка, непосредственно занимавшиеся обслуживанием космонавтов как в самом Звёздном городке, так и на Байконуре. Впечатления гостей оказались для нас неожиданными. По их словам, они не подозревали, что существует другая жизнь, также связанная с Космосом, но отличная от той, с которой они были знакомы. Им казалось, что наша жизнь больше похожа на сказку, и они сравнивали проведённую на станции ночь с новогодней, считая всех нас дедами морозами.

В. П. Мерёжин у телескопа «Цейсс-400»

Взаимоотношения с нашими соседями по горе, администрацией и научными сотрудниками Специальной астрофизической обсерватории Академии наук СССР, не были простыми. С директором обсерватории И. М. Копыловым у меня были не близкие, но достаточно ровные отношения. Иногда, хотя и редко, мы с ним подолгу обсуждали научные проблемы, в которых наши интересы пересекались. Сложнее было общаться с его заместителями, которые, впрочем, довольно быстро сменяли друг друга. Их отношение к нам было достаточно высокомерным и чванливым. Это часто приводило к разным недоразумениям и конфликтам на производственной почве. Порой даже для решения второстепенных вопросов приходилось затрачивать несоразмерные усилия. Всё это уже в прошлом, и нет смысла вспоминать об этом. С научными сотрудниками обсерватории, в основном это были выпускники элитных вузов Москвы, Ленинграда и Киева, отношения были самые разные. Большая часть их была к нам довольно равнодушна. И все они относились к нам как «старшие братья к меньшим своим». Разумеется, наша маленькая станция с небольшими телескопами, ограниченным научным потенциалом, как любая другая университетская обсерватория Советского Союза тех времён, никак не могла конкурировать с колоссальными возможностями академической обсерватории.
В сущности, наши отношения со Специальной астрофизической обсерваторией Академии наук СССР вполне можно рассматривать в контексте развития астрономии в XX веке. Здесь как бы столкнулись старая «патриархальная» и новая «индустриальная» ветви развития этой науки. «Патриархальная» астрономия уходит своими корнями в далёкое прошлое и насчитывает не одно тысячелетие своего развития. Это кропотливое, шаг за шагом и один на один изучение мира, называемого Вселенной, создание единственных в своём роде инструментов или использование малых серийных телескопов с классической технологией проведения наблюдений. Однако с появлением крупных телескопов, оснащённых мощной, специфической или универсальной приёмной аппаратурой, в астрономии произошли качественные изменения. В неё пришла значительная армия представителей других специальностей: физики, математики, а также инженеры разных специализаций. Качественный научный результат стал возможен только благодаря усилию целого коллектива исследователей. Всё это, если так можно выразиться, привело к индустриализации способов исследования и к появлению «конвейера» в астрономии, что, безусловно, наложило отпечаток на всю психологию астронома двадцатого века, работающего в крупной обсерватории, и породило у него прагматическое отношение к предмету изучения, а также снисходительное отношение к «старой», классической астрономии.
Если читающий эти строки согласится с такой точкой зрения, то поймёт причину наших непростых отношений с научным контингентом обсерватории Академии наук СССР. Астрономы её, без сомнения, являлись представителями нового поколения, в то время как мы олицетворяли старое, «патриархальное» поколение. Поэтому мы были неинтересны большинству из них, хотя чисто по-человечески они проявляли любопытство к нашей деятельности. Кстати, директор обсерватории очень внимательно присматривался к выпускникам Казанского университета. Мне кажется, наши выпускники выгодно отличались от представителей других элитных вузов отсутствием заносчивости, непомерных амбиций, зато порученное им дело выполняли очень старательно и в срок. Вскоре директор обсерватории даже стал принимать на работу именно наших выпускников, и я никогда не слышал от него жалоб в их адрес. Ко времени моего отъезда с Северного Кавказа четверть или более штата научного персонала обсерватории уже составляли выпускники нашего университета.

Башня телескопа «Цейсс-400»

В конце 1980 года наметились перспективы дальнейшего роста нашей станции. Специальным постановлением ЦК КПСС Казанскому университету были выделены солидные денежные средства на изготовление и покупку телескопа с диаметром зеркала полтора метра, на проведение проектно-изыскательских работ и строительство. Большая часть денег сразу же пошла на размещение заказа по изготовлению телескопа в Ленинграде. Тем не менее и оставшейся части средств было вполне достаточно. ЦК КПСС обязал проектный институт ГИПРОВУЗ, подчинявшийся Министерству высших учебных заведений СССР, провести проектно-изыскательские работы, что существенно облегчило университету жизнь. Оставалось лишь найти подходящий земельный участок для строительства обсерватории. Решение руководства университета было однозначным: установить новый телескоп на Северном Кавказе, на территории нашей станции. Мне поручили «отвоевать» необходимый участок земли, помочь проектировщикам и найти строительную организацию. И вновь началась беготня по инстанциям. Я не встретил каких-либо препятствий и быстро получил от местных властей формальное согласие. Почему формальное, думаю, понятно: фактическим владельцем интересовавшего нас участка земли была Специальная астрофизическая обсерватория Академии наук СССР. Именно её «добро» определяло наше будущее. Не буду описывать ту «войну», которая разгорелась между нами и руководством обсерватории за этот участок земли и длилась почти год. В конце концов согласие соседей было получено и можно было приступать к осуществлению задуманного.
Мне несколько раз пришлось выезжать в ГИПРОВУЗ для согласования проекта, в свою очередь к нам несколько раз приезжали проектировщики из Москвы. В течение 1981 года все вопросы, связанные с проектно-изыскательскими работами, были согласованы, и можно было приступать к строительству. После его завершения мы бы имели приличную обсерваторию с хорошим инструментом и штатом сотрудников в десять-пятнадцать человек.
Однако в наши дела неожиданно вмешалась большая политика, и в одночасье всё рухнуло. Пришедший после выборов в США к власти Рональд Рейган объявил СССР «империей зла», и руководство нашей страны для укрепления её оборонной мощи стало повсюду изыскивать деньги, снимая их с тех направлений и строительных объектов, которые казались не главными и приостановка работы на которых не могла нанести вред государству. В результате мы лишились денежных средств, предназначенных для строительства второй очереди станции, в то время как деньги, направленные на изготовление телескопа, остались нетронутыми. Где он будет установлен, когда его вытолкнут за ворота завода, в те годы никто из нас толком не мог бы объяснить.
Эти события не прошли для меня бесследно. В душе произошёл какой-то надлом, и всё чаще стала посещать мысль об отъезде. Кавказ теперь не радовал, как раньше. Мне даже казалось, что горы перестали расти, а их покрытые лесами склоны наводили «зелёную тоску». Причин для отъезда у меня накопилось много. Основное из порученного мне я выполнил, и никто не мог бросить в меня камень. Установленные телескопы на станции не позволяли заниматься интересовавшими меня научными проблемами. Да и роль, которая теперь отводилась мне на станции, меня не устраивала, из этих «штанишек» я уже вырос. Рутина начинала меня угнетать, а хотелось ещё что-то сотворить, чего здесь уже нельзя было сделать. Приехав в очередной раз на чтение лекций, я сообщил руководству университета о своём желании покинуть Кавказ. Меня поняли.
И вот я в последний раз поднялся вместе с моим преемником М. И. Шпекиным на гору. Походив немного по станции вместе с Мишей, попрощался со всеми, и мы пошли к машине. Уже садясь в неё, я ещё раз оглянулся. Полюбовался пятью чистенькими зданиями, стены которых были аккуратно выложены из белого силикатного кирпича. На трёх из них при ярком солнечном освещении отчётливо выделялись откатные крыши, подчёркивая их истинное, необыденное предназначение. Но выразительнее всего на фоне гор смотрелся купол башни, покрытый листовой медью. Он сверкал на солнце как начищенный самовар. Грусти не было, но в голове будто непрерывно прокрутился один и тот же фильм с событиями всего десятилетнего периода моей работы здесь, спрессованный в несколько мгновений. Я быстро сел в машину, и она сорвалась с места.
Уже глядя на станцию из окна автомобиля, я вспомнил слова моей матушки, которая весьма своеобразно оценивала трудовую деятельность человека. Если его вклад был невелик, она говорила: «За что его хвалят, если он даже пыль при жизни не поднял». Я задал себе вопрос: «А может, мне всё-таки удалось поднять эту самую пыль?». Впрочем, пусть на этот вопрос отвечают другие. Впереди меня ещё ждали Крым, вновь Закавказье, Средняя Азия и повторное возвращение в Казань, но Северный Кавказ остался самым ярким и значимым периодом в жизни.

Мерёжин Виктор Павлович — доцент кафедры астрономии Казанского государственного университета.
Журнал “Казань” 2005 г. №12

Северокавказская астрономическая станция