Начало начал

В мечети светло и тихо. Солнечные лучи врываются через высокие окна-витражи, застилают пол разноцветными ковриками. Высоко, почти под куполом, стоит на лесах Мударис. Ему работается легко и радостно, беспрерывно порхают кисти, словно крупные бабочки, и на загрунтованной стене возникает созданный в незапамятные времена и расцвеченный новыми красками татарский орнамент.
Вдруг возникло ощущение чего-то необычного. Художнику показалось, что кто-то стоит за спиной и смотрит на него, на его работу. Мударис оглянулся — никого нет. Принялся опять за работу, но странное ощущение не пропало. Подумалось: «А не мама ли это? Пришла посмотреть на сына и на то, чем он занимается? Наваждение какое-то»…
Надо успокоиться и дать отдых глазам. Мударис спустился с лесов и присел на скамейку у мечети. Как обычно, залюбовался, глядя на зелёные кроны лесных великанов, на величавую Каму, на плывущие в голубизне кудрявые облака, на весь этот пронизанный солнцем простор, от которого захватывает дух. Какое красивое место этот Красный Ключ! «Но почему, однако, вдруг вспомнилась мама? Не потому ли…»
Когда в Нижнекамском краеведческом музее состоялась выставка картин живописца Мудариса Мингазова, она вызвала большой интерес, собралось много народу, люди подолгу останавливались у картин. Потом все собрались, чтобы обсудить увиденное. Молодой художник услышал немало похвал в свой адрес. Когда официальный список закончился, спросили, не хочет ли кто-нибудь ещё. Встала седая старушка со множеством наград на груди. Сказала, что узнала о выставке из телевизионной передачи и пришла удостовериться, тот ли это Мингазов и тот ли Мударис. Всё сошлось.
— Мударис, мы с твоей матерью были подругами. Как хотели Сазида и Мухетдин, чтобы после двух девочек родился сын! И когда ты родился, я носила тебя на руках, голенького и тёпленького. Как бы радовалась сегодня Сазида, что вырос у неё такой красивый и талантливый сынок…
Она подошла и по-матерински обняла его, прижала голову к груди. И Мударис услышал, как гулко стучит её сердце. Ордена и медали больно царапали щёку, но чувствовал он не это…
Роспись соборной мечети в Красном Ключе закончена. Убраны леса. Вымыты полы. В последний раз Мударис оглядывает свою работу. Да, всё здесь приняло законченный вид, в мечети царит торжественная тишина. За этим порогом вместе с обувью люди будут оставлять мирские заботы, обиды, всё суетное. И, очищая душу, станут думать о возвышенном, духовном. И будут, поминая Аллаха, чтить память предков.
Поблагодарить Мудариса в мечеть пришли несколько пожилых женщин, принесли домашнюю снедь — душистый деревенский хлеб, катык. Смущённый Му-дарис пытается отказаться от угощения. Но женщины настойчивы.
— Мударис, это твоим золотым рукам, которые сделали нашу мечеть такой красивой. Счастливая у тебя мать, такого хорошего человека вырастила, такого мастера.
Нельзя огорчать этих милых старушек. Мударис пробует угощение, хвалит хлеб и молоко, а сам внимательно всматривается, стараясь запомнить эти в паутине морщин приветливые лица, эти много повидавшие мудрые глаза, эти перевитые синими прожилками мозолистые руки, эти нарядные в крупных цветах платки. Вглядывается, вглядывается, словно ищет кого-то…
Они, эти женщины, с которыми ему так хорошо, не подозревают, что родную свою мать Мударис не помнит, она умерла, когда ему было три года. Только теперь, прожив немало лет, став мужем и отцом, он понял, как важно сейчас, пока не поздно, восстановить родословную семьи, чтобы затем передать её по наследству.
Оба родителя Мудариса — из потомственных крестьян. Отец, Мухетдин Мингазов, уроженец деревни Нижняя Кня Балтасинского района. Мать, Сазида Каримова, — из деревни Олыяз, что в Сабинском районе. Их деды, прадеды и все предыдущие поколения рождались здесь, на этой земле, ею кормились, в неё и ложились, закончив жизненный путь.
Отец перед уходом в армию успел поработать на стройке в Тобольске, куда вытащил его из колхоза родной дядя. В деревню Мухетдин вернулся с наиважнейшим документом — правами на вождение автотранспорта. Той осенью деревня провожала в армию четверых. Новобранцы уселись в тарантас, лихо, с песнями под гармошку, сделали прощальный круг по деревенской улице. Люди высыпали из домов, желали хорошей службы, девушки махали платочками, мальчишки бежали за тарантасом. Кто мог тогда предположить, что из этой четвёрки красивых и крепких парней домой к родной земле вернётся только один…
Мухетдин Мингазов прошёл через три войны — финскую, Отечественную и с японцами. Подвозил на передовую боеприпасы, водил грузовики, лавируя под обстрелами и бомбёжками между воронками и разрывами. За спиной в кузове — ящики со снарядами, патронами, минами, гранатами. Если сдетонирует груз — костей не соберут, хоронить не придётся. Крутил баранку и напряжённо ждал, когда рванёт и наступит последний миг. Но обошлось, судьба хранила парня, за всё время получил всего одно ранение, да и то из-за сорвавшегося домкрата. Гордился, что воевал под командованием прославленного маршала Конева. Вернулся в родную деревню с медалями, из которых самой-самой считал «За отвагу».
После войны Мухетдина долго мучили кошмарные сны. Особенно часто — как возил мертвецов. Весна, природа ликует, почки на деревьях распускаются, звонко и весело поют птицы, а на местах боёв из-под снега в окопах, воронках, оврагах — трупы, трупы, трупы. Оскаленные черепа с пустыми глазницами, расползающиеся тела солдат и офицеров, своих и немцев. И невыносимый смрад, вызывающий рвоту. Похоронная команда железными крюками цепляет тела, в пустой кузов они падают с глухим стуком, потом гора растёт беззвучно. И вот она, чуть не километровая траншея, куда, словно ватные куклы, сыпятся мертвецы. И бульдозер катается по ней взад-вперёд, трамбуя землю. А солнышко всё пригревает, и на взрыхлённую полосу слетаются голодные грачи клевать потревоженных червей… И война, будь она проклята, снится и снится.
Демобилизованному фронтовому шофёру оставаться в колхозе было не с руки. Мухетдин Мингазов перебирается в посёлок Шемордан, что в Сабинском районе, там родственники, у которых можно пожить какое-то время. Рядом автобаза, занимается вывозкой древесины с делянок, доставкой брёвен на железнодорожную станцию для погрузки на платформы.
На станции они и встретились, Мухетдин и Сазида. Она тоже перебралась из колхоза в посёлок, орудует лопатой, освобождая топки паровозов и рельсовые пути от шлака. Можно понять огрубевшего на войне мужика, когда он увидел эту девушку, стройную, тоненькую как тополёк, с роскошной, почти до пола, косой, с распахнутыми навстречу глазами… И разница в возрасте, четырнадцать лет, не помешала Сазиде сделать свой выбор.
Семейная жизнь началась у них в бараке. А потом стали строить свой дом. Машина в руках — великое дело, есть возможность раздобывать стройматериалы. Природное трудолюбие, крестьянская хватка, технические навыки — всё сконцентрировалось на одном, после рабочей смены вдвоём, рука в руке, шагали на личный стройучасток. Дом рос быстро. В качестве утеплителя в стены засыпали тот самый шлак, который Сазида каждый день откидывала с путей совковой лопатой.
Всё шло своим чередом. Переехали в новый дом, и вскоре в нём зазвенели детские голоса. Мухетдин очень желал мальчика, наследника. Но сначала появились девочки, Рашида и Накия. Наконец в 1953 году родился долгожданный сын — Мударис, всеобщий любимец.
А затем случилось страшное. Через два месяца после рождения четвёртого ребёнка, сына, Сазида умерла. Её задушил то ли зоб, то ли рак, врачи помочь не смогли. Многодетную мать выписали из больницы, предупредив мужа о смертельном диагнозе. Умирала Сазида в муках. Мухетдин не отходил от жены, сам перевязывал раны. Она и скончалась у него на руках.
Всю ночь, так положено, у тела усопшей сидели женщины, тихо переговаривались.
Всем запомнился рассказ Саимы-апы.
— Участки у нас рядом, разделены забором. У Мин-газовых огород, картошку сажают, овощи, а у нас яблоневый сад. Одна яблоня выросла, и ветка свесилась на их сторону. И на той ветке вызрело крупное красное яблоко. Стало мне интересно — сорвут чужое яблоко мингазовские ребятишки или нет? Каждый день подхожу к забору, проверяю. А яблоко висит и висит, красуется. Однажды подошла — нет яблока! Подошла поближе, вижу, Сазида в огороде копошится. И нашла в картофельной ботве яблоко, то самое. Меня она не видит. Думаю, позовёт кого из детей. А Сазида, не мешкая, перебросила яблоко через забор, под яблоню. Я раньше догадывалась, а тогда уверилась: «У такой матери дети вырастут честными, чужого брать не будут». Осенью отнесли им несколько вёдер яблок, самых отборных, чтобы полакомились…
Вместе со всеми Мухетдин копал могилу. А затем отказался подняться наверх, хрипло кричал, давясь слезами:
— Заройте нас вместе… обоих… Сбежались люди, обступили могилу.
— Опомнись, Мухетдин, у тебя же дети…
В те чёрные дни присматривать за детьми пришла из деревни Минникамал-апа, мать Мухетдина. Из Донбасса, где жила у сына, приехала мать Сазиды Асылбикэ-апа. На Мухетдина смотреть было страшно, горе раздавило его — сгорбился, красные от бессонницы глаза, говорил с трудом. Дома ребятишки плачут, зовут маму, в люльке надрывается вечно голодный младенец. К тому же пала корова, нечем кормить семью.
Собрались решать — что делать? Поселковый совет был за то, чтобы отдать ребят в детдом, развязать руки Мухетдину. Родственники предлагали разобрать их всех по своим семьям. Сосед заявил, что усыновит Му-дариса и готов забрать трёхлетнего мальчугана хоть сейчас.
Отец выслушал всех и твёрдо сказал:
— Детей не отдам, все будут при мне.
Но бабушки не вечны, они уже сейчас сбиваются с ног, в доме нужна хозяйка. Значит, Мухетдину необходимо жениться. Решили искать женщину, которая захочет связать свою судьбу с немолодым уже вдовцом, взвалить на себя такую обузу. Подходящую невесту зятю-вдовцу нашла в своей деревне мать Сазиды. Асылбикэ-апа знала Факию с детских её лет. Девушка, проводив жениха в армию, не дождалась суженого, тот погиб на фронте. Факия, конечно, не молода, но очень работящая, хозяйственная, чистюля, детей, по отзывам соседей, любит. Но согласится ли войти в дом вдовца,
стать матерью для чужих детей? И как на это посмотрит Мухетдин? Что гадать попусту, надо их обоих свести, пусть познакомятся, приглядятся, поговорят… Начали с Факии.
— Ты же видишь, как мало мужчин вернулось с войны. Неужели охота остаться старой девой? Мухетдин — мужик толковый, шофёров бедных не бывает. А дети, если с ними по-хорошему, к тебе обязательно привыкнут. Подумай, Факия…
Выяснилось, что Факия однажды видела Мухетдина. Приехала в Шемордан за покупками и наткнулась на мужчину, вёзшего на скотомогильник павшую корову. Обратила внимание — глаза почему-то у него красные, подумала: «Неужели из-за коровы так переживает?» Почему-то долго помнилась та встреча.
Домой с фермы возвращалась, а у калитки сани, чужая лошадь привязана. Обожгла догадка: «Свататься приехали»… Застеснялась, бросилась бежать, спряталась у подруги. А сердечко не на месте. Решила сама посмотреть, что да как, поехала в Шемордан. Купила конфет, пряников. Нашла мингазовский дом. Убедилась, что хозяина нет, собралась с духом и вошла. Глянула — шестилетняя Рашида хозяйничает, ей и взглянуть некогда, карапузы Накия и Мударис таращат глазёнки на незнакомую тётю, малыш посапывает в люльке. Собрала всех в кучу, раздала сладости, долго смотрела на радостные мордашки. Потом вдруг обняла сироток, прижалась, горло свело, слёзы катятся. И поняла — не бросит она этих бедолаг, тут будет её дом…
И она, простая деревенская женщина, сполна заменила детям родную мать, отдав им всё, что имела — нежность и ласку, чуткость и доброту.
Факия умело вела хозяйство, лечила, обшивала. Благодаря работяге-отцу семья особо не бедствовала, но экономить приходилось. Одежду носили старенькую, но всегда чистую, искусно починенную, аккуратно выглаженную. Факия родила трёх детей, но выжил только последний ребёнок, дочь Гульсина. И никогда не делила ребятишек на своих и чужих. Потому все пятеро и не знали такого слова — «мачеха», до сих пор называют её только мамой.
А Мухетдин не мог забыть Сазиду, первую свою любовь. Однажды Мударис видел, как отец плакал. Сидел в полутьме, тихонько играл на гармони и пел песни, которые так любила петь Сазида. Пел тихо, почти шёпотом, голос срывался и по лицу текли слёзы, капали на меха. Мударис, стараясь не шуметь, прикрыл дверь.
К Мингазовым заглянул на огонёк лесничий. Поздоровавшись, поинтересовался, чем занимается хозяин. Отец отложил инструменты, поднялся навстречу гостю.
— Санки мастерю. Ребятишки сильно пристают, охота им с горки кататься.
— А можешь настоящие сани сработать? Или, например, телегу, тарантас?
— Я из дерева всё могу, только металлические детали нужны.
— Вот что, Мухетдин. Мы у себя в лесничестве налаживаем производство саней, телег и всё такое прочее. Переходи к нам работать в мастерскую. Шофёрскую зарплату платить будем. Да ещё лесу дадим, новый дом поставишь, старый-то, гляди, сыпется. Ну как, по рукам?
И Мухетдин Мингазов перешёл на новую работу. Подбирал нужную древесину, распаривал в печи, гнул из заготовок полозья для саней, ободья для колёс. Без гужевого транспорта тогда было не обойтись, заказы шли со всех сторон. И вскоре молва о мастере из Шемордана разнеслась далеко.
Через десять лет после смерти отца Мударис на сабантуе приметил знакомое изделие. Подошёл, спросил у хозяина:
— Не скажете, где такие телеги делают?
— Это шеморданская. Здесь такой мастер есть, Мингазов Мухетдин. Сколько сезонов по области на этой телеге катаемся, а ей всё износу нет. Хотим ещё такую же ему заказать.
— Теперь не закажете. Помер Мингазов, это мой отец.
— Жаль. Таких мастеров, как он, нынче не сыщешь».
Пробиваясь сквозь шумную толпу, Мударис невольно вспоминал, как отец водил его на каждый сабантуй, как светлело его всегда озабоченное лицо и как он, такой спокойный и выдержанный, менялся, наблюдая любимые им конные скачки, переживал, вскакивал со скамейки и азартно подбадривал наездников. Отец страстно любил лошадей и старался привить это увлечение детям. Передовому работнику лесничество выделяло лошадь, что для семьи служило большим подспорьем. Вспахать огород, заготовить на зиму для скотины сена, возить брёвна из леса для строительства нового дома — без коня никак не обойтись. Поэтому в семье Мингазовых лошадей ценили особо, любили и берегли.
И у маленького Мударисика любимой игрушкой была лошадка. Мастерить игрушки приходилось самому. Даже кошку хотел приспособить, сделал ей телегу с колёсами — шпульками от ниток, соорудил из верёвочек сбрую. Кошке это с самого начала не понравилось, и когда всё было готово для выезда, вырвалась, взлетела на дерево, с которого посыпались на неудачного дрессировщика тележные останки и обрывки сбруи.
Пришлось смастерить лошадку из обломка хомута. На лошадь эта игрушка походила мало, зато сильно пахла конским потом. С этой игрушкой связано одно из первых детских впечатлений. Отец пришёл на обед, мать подала ему еду в алюминиевой миске и села напротив. Мударис играл на полу, лошадка чего-то заупрямилась, и он стал кричать на неё, подражая соседу, который часто ругал своего норовистого коня по-русски. Вдруг Мударис услышал, что отец перестал скрести ложкой по миске. Оглянулся и увидел — отец так и замер с поднятой ложкой в руке, родители молча смотрели друг на друга. Они не произнесли ни слова, просто переглянулись, и отец снова принялся за еду. Но было в этом переглядывании что-то такое, что Мударис понял — родителям эти слова не понравились и говорить их не следует. Он их никогда больше и не произносил…
Родительский дом — начало начал. В семье ребёнок начинает познавать окружающий мир, учится различать, где добро, а где зло, воспитывается. Дети подрастали и становились, как обычно бывает в большой семье, помощниками родителям. Рашида, старшая, выполняла самую трудную работу — чистила хлев, выбрасывала
навоз наружу. Мударис и Таврис разбрасывали его по огороду. Накия по утрам провожала в стадо корову, овец и коз, а вечером, приготовив кусочки хлеба, встречала у околицы и приводила во двор многоголосую ораву. И младшая, Гульсина, старалась, как могла, помогать сестрам и братьям. И всё это без принуждения, весело и в охотку, каждый сам знал, что и как нужно делать. И все равнялись на родителей, брали с них пример. В многодетной семье редко бывает иначе. Мухетдин Мингазетдинович и Факия Миннемулловна растили детей в трудах и заботах, передали им всё, что в свою очередь получили от своих родителей, дедов и прадедов. Всех детей отец и мать поставили на крыло, и когда птенцы, один за другим, выпорхнули из родного гнезда, им, состарившимся, ни за кого не пришлось краснеть перед людьми.
Опустел родной дом, не стало родителей, но жива добрая память об отце и матери в сердцах детей их, получивших путёвку в жизнь. Рашида стала мастерицей на Кукморской швейной фабрике, той самой, на которой нынче шьют плащи на экспорт. Позаимствовав у старшей сестры секреты мастерства, швеёй стала и Гульсина, живущая в украинском городе Шахтёрске. Мударис и Таврис — профессиональные художники. Накия, окончив Московский институт лёгкой промышленности, стала ведущим инженером по рекламе на челнинской фирме «Камснаб». И рождаются, один за другим, новые дети, продолжается славный род Мингазовых.

Серп и молот

Мударис подрастал. И отец решил, что пришла пора сыну заниматься не игрушками, а настоящим мужским делом — пасти коня.
Главной трудностью для мальчишки было сесть на Орлика. Подведёт строптивца к телеге, только начнёт усаживаться на широкую спину, конь, кося глазом, норовит встать так, чтобы не подпустить седока. Но вот Орлик покорён, и всадник гордо покидает двор.
На лесной поляне Мударис привязывает длинные вожжи к дереву и пускает коня кормиться. Сам ложится среди разомлевших от жары цветов на тёплую траву и, заложив руки за голову, начинает смотреть на небо, это его любимое занятие в лесу.
А в небо упёрлись верхушки сосен-великанов, по ровной голубизне медленно плывут пушистые облака. Они постоянно меняются, эти белоснежные громадины. И Мударису кажется, что он видит то голову круторогого быка, то птицу, взмахивающую крыльями. На облаках, говорили взрослые, стоит весь в белом какой-то человек, по имени Бог, а вокруг него летают голенькие малыши с крылышками, их называют ангелами, с луками и стрелами. Но сколько Мударис не вглядывается, ни Бога, ни ангелов что-то не видно.
Хорошо в лесу, красиво. Поляна в солнечных пятнах, воздух напоён ароматом трав и цветов, весело перекликаются птички, жужжит мохнатый шмель, рядом фыркает Орлик, слышно, как он жуёт подбираемую мягкими губами сочную траву.
Пора менять место. Мударис выбирает участок, где трава погуще, привязывает вожжи к другому дереву. И снова ложится в благоухающее разнотравье. И занимается ещё одним любимым делом — думает, размышляет. Вот у лошади четыре ноги, на них она хорошо стоит, легко тянет тяжело нагруженную телегу. У человека только две ноги, а он не падает, ходит и даже бегает. Почему конь не на двух ногах? Или вот земля. Она же плоская и, значит, у неё есть край, где она кончается. Вот бы заглянуть, посмотреть, что за этим краем. Интересное это занятие — думать. Какие удивительные мысли приходят в голову…
За проявленное при пастьбе коня старание отец подарил Мударису букварь — алифбу. А в книге так много картинок, интересно их рассматривать. Особенно понравилась одна — лошадь пьёт воду. Ну точь-в-точь Орлик!
В школу Мудариса повёл отец. Нарядно одетых мальчишек и девчонок рассадили по партам. Сидеть надо прямо, положив руки на крышку парты. Все сидели смирно, не сводили глаз с пожилой учительницы, которая долго поздравляла первоклашек и родителей с началом учёбы. Мударису всё было интересно, но страшновато, смотрел, не ушёл ли отец, тот стоял среди взрослых и одобрительно подмигивал сыну. И Мударису отчаянно захотелось домой, где всё так привычно и понятно. А учительница предложила родителям покинуть класс. Взрослые потянулись к выходу. Последним шёл отец. Он оглянулся, вдруг снял пиджак и повесил его на вбитый в стену гвоздь. И ушёл.
Мударис ничего не понимал, что говорила учительница, он смотрел на пиджак, и хотя знал, что отец обязательно вернётся, ему стало так тоскливо, что Миннура-апа подошла, обняла, погладила по стриженой головёнке и сказала, что сегодня учиться будут недолго и надо потерпеть. Мударис всхлипнул и стал терпеть.
Скоро он привык к новой обстановке, домашние задания выполнял прилежно, учиться с каждым днём становилось всё интереснее. Единственное, что огорчало — у соседа по парте, Салихзяна, которого учительница всем ставила в пример, были такие чистые и аккуратно заполненные тетрадки, что становилось завидно и не хотелось смотреть на свои, мятые и грязные.
Окончили первый класс, перешли во второй. И произошло событие. Учительница принесла на урок вырезанную из картона эмблему — скрещенные серп и молот. Объяснила, что это означает единство рабочего класса и колхозного крестьянства. Задание такое: обвести карандашом серп и молот по контуру и раскрасить. Кто хочет, может не обводить по контуру, а нарисовать.
Мударис решил нарисовать. И всё шло хорошо, даже отлично, до закругления серпа. Это закругление никак не удавалось нарисовать красиво, хоть плачь. Стирает резинкой, рисует снова. Опять не нравится. Уже прозвенел звонок, собирают рисунки, а Мударис лихорадочно рисует, рисует. Не успел, пришлось сдать неоконченную работу. Домой шёл, понурившись, представлял, как завтра будут смеяться над ним в классе…
Утром сел за парту с тяжёлым сердцем, глаз не смел поднять. Прозвенел звонок. Мударис слышал, как приближаются по коридору тяжёлые шаги. А учительница сказала, что поставила только одну оценку «отлично», и её заслужил Мударис Мингазов. И всем показала его листок. И хотя бумага на изгибе серпа была так протёрта, что просвечивала, даже самому Мударису показалось — нарисовано хорошо.
Домой летел словно на крыльях. Отец, посмотрев рисунок, одобрил:
— Молодец! Но, думаю, поставила она тебе «отлично» не за рисование, а за старание. Всегда старайся быть первым, учись — и выйдешь в большие люди. Мударис потом не раз вспоминал эти слова. После истории с серпом и молотом его всё больше стало увлекать это занятие — рисовать. Выяснилось, что любит рисовать отец. Правда, рисовал он только одно — лошадей. Пример отца оказался заразительным, младшие Мингазовы с энтузиазмом принялись за дело. Рисовали сестры, у них были свои таинственные тетрадочки, которые они никому не показывали. Улучив момент, когда сестёр не было дома, Мударис заглянул в эти тетрадки. Там оказались аккуратно переписанные стихи и песни про любовь, а между ними нарисованы очень красивые цветы.
Из-за такого увлечения в доме постоянно не хватало бумаги. Её раздобывал отец. То принесёт свёрнутый в рулон кусок обоев, то выпросит в магазине обёрточной бумаги.
Кончался сенокос. Отец, оглядев повозку со всех сторон, махнул рукой. Мударис в очередной раз повёз сено на подворье. Дорога проходила через песчаный карьер. В нём Орлик, разгневанный тем, что его забыли напоить, самовольно, не повинуясь седоку, направился к ручью. Пока конь жадно пил, Мударис огляделся и замер от восхищения. По склону карьера змеились обнажённые оползнем корни деревьев. Огромная сосна круто накренилась над обрывом, вот-вот рухнет. По дну карьера петляет, журча, ручей, к нему на водопой слетелись лесные пичуги, важно расхаживают по берегу. Мударис вытащил из-за пояса блокнот, с которым теперь не расставался, карандаш и уселся поудобнее.
Родители, обеспокоенные долгим отсутствием сына, отправились на розыски. Заглянули в карьер. Орлик стоял в ручье, отмахиваясь от надоедливых оводов. На возу, скрестив ноги по-турецки, сидел Мударис и, позабыв обо всём, самозабвенно рисовал. Отец, не сказав ни слова, взял Орлика под узцы, вывел на дорогу, махнул рукой. Красный от смущения, Мударис засунул блокнот под ремень и тронул вожжи. Ехал, не смея оглянуться.
Удивительный человек был отец. В посёлке его уважали за великое трудолюбие, ум и рассудительность. Всех поразила находчивость Мухетдина, которую тот проявил при разоблачении вора.
Когда Мингазовы приехали на свой участок в лесу, чтобы забрать последнюю копну, сена не оказалось — украли. Отец заподозрил в краже школьного конюха, который слыл в посёлке нечистым на руку. Пришёл к нему и, указывая на сваленное во дворе сено, прямо спросил:
— Вернёшь по-хорошему или как?
Тот в ответ нагло усмехнулся:
— А чем докажешь, что сено твоё?
Отец привёл участкового милиционера и двух понятых. Достал из кармана тряпку, развернул. В тряпке были вырезаны отверстия разной конфигурации.
— Видите отверстия? Вырезанные лоскутки я заложил в копну при стоговании. Предлагаю переворошить сено.
Понятые, засучив рукава, взялись за вилы. Найденные лоскутки точно совпали с отверстиями в тряпке.
— Ну что? — спросил участковый. Будем составлять протокол или кончите дело полюбовно?
Ошарашенный конюх подошёл как побитая собака.
— Извини, Мухетдин… шайтан попутал…
Отец заставил не только вернуть сено на подворье, но и аккуратно сложить на чердаке сеновала.
Начался учебный год. В пятый «а» класс пришёл на урок новый учитель — высокий, красивый, с зачёсанными назад длинными волосами, в отглаженном костюме, в белоснежной рубашке с модным галстуком. Пятиклассники с любопытством разглядывали нового педагога. Они не подозревали, что Миндель Гарипович Валиуллин — тот человек, который откроет перед ними не дверь, не калитку — ворота в увлекательный мир родной речи, классической литературы, народной музыки и танца, научит замечать и ценить прекрасное. Им, мальчишкам и девчонкам, ещё предстояло узнать значение слова «культура».
Молодой учитель только что отслужил в армии, поступил на заочное отделение Казанского пединститута,’ был полон энергии и замыслов. А как Миндель Гарипович на уроках читал стихи татарских поэтов, как задушевно пел народные песни! Весь класс был влюблён в этого замечательного педагога.
Миндель Гарипович, словно угадав желание Му-дариса, предложил пятикласснику заниматься в кружке рисования, которым руководил сам. В кружке Мударис оказался самым маленьким, с восхищением и завистью наблюдал, как рисуют старшие ребята. На первых порах руководитель давал новичку простенькие задания, нарисовать, например, табуретку. Затем задания усложнялись. Мударис старался изо всех сил, учитель его хвалил.
Учёба давалась Мударису Мингазову легко, и школа, где кипела такая необыкновенная, незнакомая прежде жизнь, стала его вторым домом. Когда сестра Рашида вышла замуж, её муж, художник Нурислам, подарил Мударису набор настоящих акварельных красок и кисточку — подлинное богатство. И Мударис стал просто необходимым школе человеком, оформлял стенгазеты, писал лозунги и плакаты. А ещё увлёкся танцами. Вместе с одноклассником Вахитом под руководством Минделя Гариповича разучил народный танец «Чабата» («Лапти»). Но напарника родители неохотно отпускали на репетиции, Мударису пришлось выступать одному.
Первое его появление на публике состоялось в поселковом клубе железнодорожников. Волновался Мударис ужасно. Но едва баян подал голос, будто какая-то сила подхватила, он стремительно выскочил на сцену и плясал так самозабвенно, так темпераментно, что, когда замер в эффектной позе, зал взорвался аплодисментами, зрители требовали: «Давай ещё раз!» Вдохновлённый приёмом, Мударис исполнил номер вторично. А публика не унималась: «Ещё, ещё!» Мударис тяжело дышал, пот с лица катился градом. Видя это, Миндель Гарипович шепнул: «Полтанца» и заиграл снова. Это был триумф! С того дня ни один концерт школьной самодеятельности не обходился без Мудариса.
Миндель Гарипович, гораздый на выдумки, предложил Мударису исполнять в концертах кроме танца ещё и юмористические монологи, коротенькие сценки. Сам гримировал юного артиста, пятнал лицо сажей. Мударис выходил на сцену чумазый, в ватнике и кепке набекрень, изображал неудачника-шофёра. Или в накладных бородке и усах появлялся, держась за поясницу, кряхтя по-стариковски, рассказывал байки, вызывавшие дружный смех публики. Какое это было интересное время!
По мере того, как взрослели дети у Мингазовых, увеличивались семейные расходы. Отец вынужден был подрабатывать, выполнял заказы дома. В мастерской леспромхоза распаривал и гнул заготовки из выбранной в лесу древесины, Мударис приносил их домой. Отец поручил ему ответственную работу — выдалбливать стамеской в полозьях, жердях, ступицах и ободьях колёс отверстия для крепления конструкций. Дело это требовало предельной аккуратности и отнимало много времени. Мударис гордился доверием, которое оказал ему отец, и старался всегда выполнять дневное задание, как бы трудно ни было.
Отец приходил вечером из мастерской, ужинал, и они вдвоём принимались за работу. Отец орудовал топором и рубанками, Мударис долбил гнёзда стамеской. Потом всё затихало, сестры и брат укладывались спать, Мударис начинал готовить школьные задания, отец ремонтировал обувь, подшивал валенки, мама тихонько возилась на кухне. Потом уходили спать родители, а Мударис оставался за столом, готовил уроки, читал, пока не начинал клевать носом.
В посёлке, как, пожалуй, и везде, возникали и соперничали между собой группы подростков, объединённых соседством. Ребята из одной такой компании постоянно заходили к Мингазовым, звали Мудариса погулять в лесу, поиграть с ними. Мударису хотелось пойти с ребятами, но некогда, всегда занят домашними делами. Поглядев, как он орудует стамеской и молот-
ком, ребята, посмеиваясь, уходили. Визиты эти раздражали Мудариса, однажды он швырнул инструменты и расплакался. Тут вошёл отец. Поглядев на сына, сказал:
— Правильно сделал, что не поддался на уговоры. Думаешь, они тебя играть звали? Воровать из вагонов арбузы да помидоры, вот на что тебя подбивают. Помяни моё слово, дружки-приятели твои ох плохо кончат. И запомни — работа никого несчастным не делает, а гулянки до добра не доводят.
Мударис возвращался из лесничества с заготовками. Услышал крики, свист, хохот. Свернул с лесной тропинки, посмотрел. На дереве, привязанные алюминиевой проволокой, висят два галчонка. По команде вожака знакомой Мударису компании стрелки обрушивают на мишени град камней. Между деревьями с жалобным криком мечется галка. Компания веселится от души, гул по лесу идёт. Мударис вернулся на тропу. Подумал: «Отец, как всегда, прав».
С родительского собрания отец вернулся с очередной Почётной грамотой. В школе Мудариса опять хвалили, ставили в пример. Родители нежеланных знакомцев Мудариса, придя из школы, стали ругать своих охламонов. Это переполнило чашу терпения компании. В сумерках набросились в переулке оравой, сбили с ног, топтали, не давая подняться. Верховодивший у них парень несколько раз крепко попал, разбил губы, злорадно кричал: «Это тебе, отличничек!»
Отец был дома, подшивал валенки. Поднял голову, глянул вопросительно.
— Скользко, вот и упал, — промычал сквозь разбитые губы Мударис, норовя быстрее прошмыгнуть к умывальнику. И услышал вслед:
— Мужчина должен уметь постоять за себя. Догадался о том, что произошло, не только отец.
Сергей, из дружков Мудариса, тоже. Поинтересовался:
— Это тебя шакалы так отделали? Ну-ну… Пойду, поговорю с ними.
Утром вся улица гудела, обсуждая новость — после «разговора» с Сергеем у главаря оба глаза затекли от синяков.
А Мударис решил, что пора становиться мужчиной. Раздобыл чугунную гирю, две пары потрёпанных боксёрских перчаток. Весной вставил в столбы ворот лом — получился турник. Подошёл отец, долго смотрел, как сыновья подтягиваются, отпыхиваясь. Потом снял пиджак, поплевал на ладони, повис, раскачался и, сказалась-таки солдатская выучка, исполнил подъём переворотом. Спрыгнул по-молодецки и, довольно посмеиваясь, ушёл что-то мастерить в сарае. Сыновья подивились — у отца и годы уже приличные, и мускулатуры рельефной никакой, а он вон какой сильный и ловкий!
И мудрый человек был отец, не спускал с сыновей глаз. Отправляя как-то очередной воз с сеном на подворье, предупредил Мудариса:
— На повороте будь осторожен. Если колесо попадёт в яму, опрокинешься. В этом месте коня веди под узцы.
Мударис же загляделся на окрестные пейзажи, колесо ухнуло в яму, воз опрокинулся. Тут, словно из-под земли, возник отец.
— Предупреждал же тебя… В одно ухо влетело, в другое вылетело? Теперь сам укладывай сено. И подбери всё до травинки.
Чертыхаясь про себя, Мударис принялся за дело. Едва кончил, отец тут как тут. Осмотрел воз, коротко бросил:
— Сваливай на землю. И гляди, учись, как надо укладывать.
Укрепил углы повозки плотными вязанками, в середину аккуратно уложил остальное сено.
— Понял? Всякую работу делать надо добросовестно, с душой. Залезай. Теперь дорога везде ровная, но головой по сторонам не крути, поглядывай, а то в пути всякое случается.
Прочна оказалась отцовская наука. Мударис, уже давно городской житель, и сегодня горазд выполнить любую крестьянскую работу, руки всё помнят.
В девятом классе Мударис влюбился. Халида была очень красивой. Имея зажиточных родителей, одевалась модно и броско. Возможно, потому к Мударису, ходившему в старенькой одежонке, Халида интереса не проявляла. В отличие от её родителей, хорошо знавших семью Мингазовых и привечавших скромного и трудолюбивого паренька. Бывало, подойдёт Мударис к калитке, свистнет призывно, в окне показывается Халида, грозит негодующе кулачком: «Проваливай, не больно ты мне нужен». И уходил, не добившись желанного свидания, огорчённый до глубины души.
Правда, всё переменилось через пару лет, тогда сама Халида стала оказывать преувеличенное внимание студенту высшего учебного заведения. Но поезд уже ушёл. Теперь Халида живёт в большом городе, вышла замуж, нарожала детей. А у Мудариса в глубине души, на полке памяти, осталось воспоминание — милое, в кудряшках, личико, яркое платьице, кулачок за оконным стеклом…
Как-то неожиданно проявилась у Мудариса склонность к сочинительству, к импровизации. Начал рассказывать ребятам разные истории, сочиняемые на ходу. Сюжеты этих историй, которые поначалу иронически воспринимались, как сказки, брались из жизни и потому слушались с возрастающим интересом. В то время широко обсуждались события на Дальнем Востоке, стычки с китайцами на острове Даманском. И Мударис рассказывал оставшимся после уроков одноклассникам, как пошёл служить в армию шемордан-ский парень с воспитанной им собакой, немецкой овчаркой, как прибыл на затерянную в сопках пограничную заставу, как подняли по тревоге солдат в зелёных фуражках, как… На этом месте Мударис намеренно прерывал повествование, ссылаясь на неотложные дела, и уходил, зная по опыту, что в следующий раз охотников послушать его «сказку» прибавится. Потом, много лет спустя, на встречах одноклассников выяснилось, что устные рассказы Мудариса запомнились многим.
В жизни хватало событий, значение которых выяснилось много позже. Заведование кружком рисования Миндель Гарипович передал своему другу, профессиональному художнику Вилю Зариповичу Гарипову. Оба, Валиуллин и Гарипов, были в посёлке людьми знаменитыми, поскольку занимались художественным оформлением предприятий и учреждений, а кроме того оба, обладая хорошими голосами и актёрскими данными, могли вдвоём дать двухчасовой концерт в клубе. Они были разными и внешне, и по характеру. Миндель Гарипович ходил всегда чисто выбритым и аккуратно одетым, предпочитал короткую стрижку, вёл себя эмоционально, а Виль Зарипович держался степенно, длинные волосы зачёсывал назад, имел бородку и усы, чем весьма походил на мушкетёра. Оба удачно дополняли друг друга и являлись кумирами поселковой молодёжи.
По-разному вели они занятия в кружке рисования. Миндель Гарипович старался привлечь в кружок как можно больше ребят и потому в основном хвалил кружковцев, поддерживая интерес к рисованию. А Виль Зарипович был суров, критиковал беспощадно, требовал по многу раз переделывать рисунки. Мудариса, который нацелился на получение высшего образования, он изводил придирками: «С такими рисунками никуда не поступишь». Угроза заставляла трудиться по-настоящему.
Теперь каждый день, вырубив стамеской норму отверстий на деревянных заготовках и выполнив школьные задания, Мударис, дождавшись, когда отец уходил спать, принимался за рисунки, забракованные строгим наставником. Иногда отец просыпался среди ночи, присаживался покурить. Озабоченно выговаривал:
— Сынок, ложись спать. Нельзя столько заниматься, так и умом тронуться недолго.
Но Мударис не щадил себя. Он помнил главный отцовский наказ — «Быть всегда первым».

За школьным порогом

Не зря старался — аттестат об окончании школы выглядел вполне прилично, только две «четвёрки» — по русскому языку и пению. А вот приличного костюма, в котором не стыдно появиться на выпускном вечере, не было, пришлось занять у соседа-девятиклассника. Выпускников татарской и русской школ собрали в клубе мехового комбината. Мударис в заднем ряду шептался с друзьями и не сразу услышал, как по залу прокатилось: «Мингазов», «Мингазов»…
Получив аттестат и Похвальную грамоту, он шёл под аплодисменты, на ходу пожимая дружески протянутые руки. Шёл, а в голове стучало: «Как отец будет рад, как будет доволен!» Потом выпускники долго гуляли по посёлку, вспоминали так быстро пролетевшие годы, смеялись, пересказывая забавные истории, много пели. По традиции встретили рассвет в лесу. Первый раз в жизни Мударис не ночевал дома, вернулся, когда пастухи уже вывели стадо за околицу.
На семейном совете решался вопрос — где учиться Мударису дальше? Среди художников доброй славой пользовалось Казанское художественное училище. Но оно не имело общежития, а снимать жильё накладно, денег на это нет. Решили, что Мударис поедет поступать на художественно-графический факультет Ижевского педагогического института, общежитие имевшего.
Перед отъездом в соседнюю республику брат захотел повидаться со старшей сестрой Рашидой, жившей в посёлке Большой Кукмор, посоветоваться с её мужем Нурисламом, когда-то подарившим Мударису набор акварельных красок. Нурислам не только одобрил поездку в Ижевск, но и подыскал попутчика. Файзрахман, окончивший школу в соседнем селе, тоже собирался стать художником.
В вагоне стали показывать друг другу рисунки, которые необходимо было представить в приёмную комиссию института. У Мудариса сценки — удирающий от кого-то петух, размахивающий крыльями, отец, подшивающий валенки. Файзрахман сделал ставку на копии, особые надежды возлагал на тщательно срисованный бюст Ленина.
Посмотрев рисунки, стали прикидывать свои шансы. И вдруг новый приятель предложил:
— Раз решили держаться вместе, давай уговоримся так — если один из нас провалится, забираем документы и возвращаемся назад вместе.
Мударис подумал: «Если уж Файзрахман не поступит, то я и подавно». И кивнул в знак согласия.
Иногородних абитуриентов поселили в огромном спортивном зале, каждому выдали по гимнастическому мату. Шум, гам, парни устраиваются, знакомятся, показывают рисунки. Публика солидная, в основном выпускники художественных школ и училищ. Мударис держится особняком, он неважно знает русский язык, стесняется своего акцента и потому старается больше слушать, чем говорить. У него сосёт под ложечкой от горячо обсуждаемого известия — оказывается, конкурс восемь человек на одно место. Файзрахман зовёт прогуляться, познакомиться со столицей Удмуртии. Но Мудариса сжигает нетерпение, ему тревожно, только теперь осознаёт, какое серьёзное испытание ждёт его. Приятель, махнув рукой, уходит один. «Рисовать! Рисовать!» Мударис оглядывает спортзал, составляет композицию — ведро и прислонённая к стене швабра, лихорадочно листает блокнот.
Первый экзамен — живопись. К иногородним присоединяются местные абитуриенты. Среди модно одетых парней и девушек Мударис в своей скромной
одежде чувствует себя неуверенно, что-то холодеет внутри. Но надо, надо взять себя в руки.
Раздают листы ватмана с номерами и печатями, каждый выбирает мольберт, прикрепляет лист, достаёт краски и кисточки. Предстоит акварелью нарисовать натюрморт — берестяной туесок, на нём большая деревянная расписная ложка, рядом крупное яблоко, всё это на фоне шторы со складками.
У Мудариса подаренная Нурисламом коробочка с красками. Это сухие квадратики, которые смачиваются водой. А у соседа, худощавого парня с бородкой, акварельные краски в тюбиках, они качеством лучше сухих, более яркие, цвета сочнее. Во время экзамена вставать, ходить и разговаривать не разрешается. А Мударису не терпится посмотреть, как идут дела у других. Но разглядеть что-либо удаётся только у ближайших соседей.
Наконец объявляется перерыв. Можно размять ноги. Проходя мимо и мельком глянув на мольберт, бородатый шепчет:
— Бери мои краски. И яблоко сделай поярче, яблоко…
Мударис благодарно кивает. Бескорыстно помог ему, как выяснилось потом, удмурт Володя Смирнов.
Экзамен окончен, абитуриентов удаляют, а в зал входит представительная комиссия, которая осматривает выполненные работы прямо на мольбертах и тут же выставляет оценки. Но результаты экзамена будут известны только следующим утром.
Ночью Мударис почти не спал. С замиранием сердца утром пробился к вывешенной на доске приказов ведомости. Глаза впиваются в список. На «М» лишь одна фамилия, «Мингазов М. — “5″. Не может быть!.. Ещё раз прошёлся по списку, не ошибка ли? Кинулся в приёмную комиссию.
— Как фамилия? Мингазов? Да, есть такой. Мингазов Мударис — «пятерка».
Гора с плеч, душа поёт. А Файзрахман мрачен, у него «трояк».
Следующий экзамен — графика. Карандашом нужно нарисовать другой натюрморт. Глиняный кувшин, видимо, с молоком, накрытый тряпочкой, завязанной шпагатом, ломти отрезанного от каравая хлеба, нож. И за этот рисунок Мударис получил высшую оценку. А у Файзрахмана опять «три». От былой самоуверенности у приятеля не осталось и следа.
Третий экзамен был по математике. Принимала его седая старушка, явно пенсионерка и, видать, из дотошных, предположил Мударис. Начал объяснять выведение формулы и вдруг почувствовал — не хватает русских слов, чтобы точнее выразить мысль. Старушка, слушая, неодобрительно качала головой. Когда Мударис окончательно выдохся и, предполагая провал, замолк, она сказала:
— Сделаем так.
Написала на бумажке формулу и стала наблюдать, как экзаменуемый последовательно нащупывает правильное решение.
— Ну вот, теперь понятно, что математику вы усвоили вполне.
И вывела в ведомости «5». Мударис вышел из аудитории весь в поту. Три «пятёрки»! Этого он никак не ожидал.
А у Файзрахмана «двойка», полный провал. Собрал вещи, спросил угрюмо:
— Ну что, возвращаемся? Иду забирать документы. И смотрел вопросительно. Мударис отвернулся, не
знал, что делать. Наконец выдавил;
— Едем.
Но документы забирать не стал. В вагоне Файзрах-ман убито молчал. Мударис не отрывал глаз от окна, вглядывался в проплывающие мимо картины, думал.
Дома заявление, что заберёт документы и вернётся окончательно, вызвало бурю негодования.
— Ты с ума сошёл, — кричала сестра. — Три «пятёрки», остался последний экзамен, такие шансы поступить! Не дури…
— У меня же уговор. Я слово дал…
— А когда его давал, ты чем думал? Ведь это же ребячество! Ты оказался более подготовленным, чем Файзрахман. Что, будешь подстраиваться под него? Немедленно садись и готовься к сочинению.
«Последний бой, он трудный самый». Готовясь к решающему испытанию, Мударис пришёл к выводу, что его шанс — в сочинении на свободную тему. И писать надо, ясное дело, о каком-либо художнике. Раздобыл очень ценную книгу, она называлась «С веком наравне». Зная, что в русском языке не силён, вызубрил текст о художнике Айвазовском.
Выбор этот был не случайным. Мударис никогда не видел моря, даже не представлял, какое оно. И, рассматривая репродукции с картин И. К. Айвазовского, восхищался мастерством живописца-мариниста. Особенно поразила картина «Девятый вал», даже решил скопировать её и, работая, нутром ощущал ужас людей перед разъярённой стихией, в клочья разметавшей корабль. К тому же в книге текст об Айвазовском оказался самым коротким, что облегчило запоминание.
Впервые он видел такое помещение — аудиторию с сиденьями амфитеатром. Выбрал место, получил тетрадные листы с печатями и написал сочинение на
тему «Мой любимый художник». Огласить оценки и сообщить о зачислении в институт должны были через несколько дней. Жить в спортзале осточертело, решил уехать. Надписал конверт и попросил Сашу Нелюбина, с которым успел подружиться, проставить прямо на конверте оценку за сочинение и опустить письмо в почтовый ящик.
Дома Мударис места себе не находил, изнывая от неопределённости. Многие одноклассники уже стали студентами, приходили узнавать, как его дела, а он всё ещё в подвешенном состоянии. Наконец письмо пришло. На пустом конверте красовалась жирно выведенная цифра — “4″. Победа! Проходной балл прёодолён!

Даёшь высшее образование!

Свою группу в первый день Мударис разыскал не сразу, мыкался по коридорам. Наконец открыл нужную дверь. И первое, что увидел — улыбающееся лицо бородача Володи Смирнова, приветственно машущего рукой и указывающего на пустующее рядом место.
И замелькали студенческие будни. Жил в общежитии, в комнате четверо, быстро подружились, по-братски делились всем, что привозилось из дома, раздобывалось в магазинах.
В конце сентября студентов послали на картошку. В далёком удмуртском селе группу разместили в школе, спали в классах на раскладушках. Пока стояла погода, вставали рано, успевали до выхода в поле рисовать рассветы, а вечерами закаты. Но заморосили дожди, сыпанул снежок, стало не до рисования. И сразу выяснилось, кто есть кто. Городским ребятам и девчатам приходилось туго, сельским же, привычным к труду сызмальства, всё было нипочём. Мударис вообще чувствовал себя как рыба в воде, шутил, подбадривал нытиков.
Тёмные тучи заволокли небо. Студенты, шлёпая по грязи, стараются поспеть за трактором с картофелекопалкой. Мешки с картошкой забрасывают в кузов идущей следом автомашины. Мударис таскал сразу по два мешка под мышкой, играючи забрасывал их в кузов, за ним не могли угнаться высокорослые ребята.
Утром куратор группы Борис Анатольевич Постников поинтересовался:
— Мингазов, в списке указано, что вы родились 13 октября 53-го года. Это так?
-Да.
— Выходит, у вас сегодня день рождения.
Все наперебой стали поздравлять Мудариса. А вечером девчата нарезали салаты, накрыли праздничный стол. Ребята сбегали ь магазин, принесли традиционный студенческий напиток — портвейн. Никогда прежде не отмечался его день рождения. Мудариса усадили на почётное место в торец стола, поздравляли, говорили хорошие слова, и он чувствовал, что это — искренне, от души. И впервые ощутил, что это такое — студенческое братство.
А ещё, и это тоже впервые, ему вручили подарки — шикарное махровое полотенце с красочными узорами и большую картофелину-человечка с крошечным чёрным беретиком на голове, точь-в-точь копия (и когда только девчата успели сшить?) того, что носил Мударис. Он стоял с полотенцем на шее, держал на вытянутых руках смешного картофельного человечка и не мог найти подходящих слов, чтобы выразить благодарность этим славным ребятам и девчатам, устроившим праздник, который он никогда не забудет.
Среди весёлого шума и гама он вдруг представил, как приедет в Шемордан и покажет это чудесное полотенце дома. По традиции ему всегда приходилось вытираться после старших уже влажным полотенцем. А теперь у него есть своё, собственное… Да, многое впервые входило, врывалось в его жизнь.
Вернувшись с картошки, студенты принялись навёрстывать упущенное. Самыми трудными предметами для Мудариса оказались сопромат, начертательная геометрия и марксизм-ленинизм. Подспудно он считает эти предметы необязательными для будущего профессионального художника, каким хочет стать. Но, к его досаде, пединститут, даже став через год университетом, продолжает готовить преподавателей рисования и черчения. Досада быстро прошла, когда Мударис узнал, что его кумир, куратор группы Б. А. Постников, окончил тот же факультет и уже давно является членом Союза художников СССР, лауреатом государственных премий Удмуртской АССР, профессором того же университета.
Первую свою сессию Мударис закончил без «троек», что сохранило право на стипендию. Это облегчило его материальное положение, но не намного. Отец старел, зарабатывать как прежде уже не мог, семья лишилась возможности оказывать студенту существенную помощь. В Шемордан Мударис наведывался раз в две недели. Уезжал в субботу, возвращался в Ижевск воскресным вечером. Вся семья провожала его на станцию. Родители покупали ему билет, и, снабжённый продуктами, студент возвращался продолжать учёбу. Поезд в столицу прибывал рано утром, Мударис успевал заскочить в общежитие, чтобы взять учебники и конспекты.
Однажды наступил день, когда в кармане осталось всего шесть копеек. А половина буханки чёрного хлеба, которую надлежало в общежитии внести в общий котёл, стоила восемь копеек. Попросить взаймы у кого-нибудь две копейки Мударис не мог, гордость не позволяла. Единственный выход — немедленно ехать домой. Причём «зайцем».
Проводники поезда «Киров — Казань» на все просьбы и мольбы пустить доехать до Шемордана бесплатно остались глухи. Двери закрылись, поезд тронулся. И вдруг трое парней, по-кошачьи цепляясь непонятно за что, проскользнули между вагонами и взобрались на крышу. И Мударис, словно кто в спину толкнул, последовал за ними. Парни бесстрашно, видно, что не впервой, убегали, не теряя равновесия, легко перепрыгивая с крыши на крышу.
Мударис огляделся. Крыша вагона покрыта металлической сеткой, есть за что уцепиться. До Шемордана шесть часов езды, вполне можно продержаться. Но как только состав набрал ход, сильный ветер заставил согнуться и спрятаться, расположившись между вагонами.
На остановках приходилось покидать крышу и делать вид, что прогуливаешься по перрону. Проводники это видели, но серьёзных мер против воздушных зайцев не принимали. Наибольшую опасность в пути представлял мост через Вятку перед станцией Вятские Поляны. Потом Мударис узнал, что нескольких не успевших пригнуться студентов смело с крыши при въезде на мост, обезображенные тела обнаружили рыбаки. Когда состав мчался по мосту, становилось жутко — вагоны качаются, скрипят, с дьявольской силой набрасывается ветер, сквозь стальные переплёты на дне бездны зловеще поблёскивает свинцово-се-рая вода.
Знакомство с попутчиками по верхотуре положительно сказалось на материальном положении бедствующего студента. Предприимчивые ребята подсказали, где и как можно подзаработать, свели с нужными людьми. Мударис разгружал вагоны и платформы, таскал мешки с сахаром, ящики с макаронами. Хорошо платили на разгрузке угля. Открываешь нижний люк секции вагона, в него устремляется, взвихривая густую пыль, чёрный поток. Отполированной до блеска совковой лопатой отбрасываешь уголёк с рельсового пути, пока не опустеет секция. Помахаешь лопатой пять-шесть часов и уходишь, весь мокрый от пота и чумазый, но с заветной десяткой в кармане.
Как-то проснулся дома и услышал разговор. В соседней комнате отец, полагая, что сын спит, шептал матери:
— Мударис уезжает сегодня, надо дать ему денег.
— Ты же знаешь, в доме ни копейки.
— Займи у соседей, срочный же случай.
— Уже всех обегала, ни у кого нет.
Перед тем, как идти на станцию, мать протянула Мударису мятые бумажки — тридцать рублей. Он отказывался, но родители были непреклонны. Под предлогом, что он хочет попить воды, Мударис заскочил на кухню, отвернул угол клеёнки на столе. Из Ижевска послал письмо: «Мама, загляните под клеёнку»…
Студенческая жизнь кипела и бурлила. Мударис записался в секцию бокса. Тренера, высоченного тяжеловеса с квадратными плечами, студента спортфакультета, ребята в секции между собой именовали Шкафом. На первом занятии тренер заставил Мудариса провести учебный бой с третьеразрядником. Тот с видимым удовольствием принялся молотить новичка, имевшего о боксе весьма приблизительное представление. После боя Шкаф сказал сопернику Мудариса:
— Этот настырный парень скоро станет тебе не по зубам.
Чутьё не обмануло тренера — через несколько месяцев на первых же соревнованиях Мударис заработал третий спортивный разряд.
Втянули его и в художественную самодеятельность. Баянист, правда, мелодии «Чабата» не знал, пришлось разучить другой татарский танец. Перед первым выступлением холодело внутри — зал огромный, это тебе не поселковый клуб, сцена широченная, на ней кажешься таким маленьким, а публика требовательная, сплошь интеллигенция. Но и здесь аукнулось то, что заложил в неотёсанного парнишку любимый школьный учитель. Мударис в расшитой бисером тюбетейке, национальной одежде и в сапожках, едва баянист растянул меха и прозвучали первые аккорды, вихрем вылетел из-за кулис и отплясал так задорно, что весь зал взорвался благодарными аплодисментами.
Сменяли друг друга сессии, быстро летело время, заполненное напряжённой учёбой, тренировками и боями на рингах, концертами. И наступила пора педагогической практики.
Так сложилось, что свой первый в жизни урок в школе Мударис должен был проводить накануне решающего финального боя в соревнованиях на первенство вузов столицы Удмуртии. Мударис усердно готовился и к уроку, и к бою на ринге, но его охватывало неясное беспокойство, тревожил конечный результат — всё ли получится как надо?
Началось с того, что учительница (кстати, выпускница этого же пединститута), проводившая уроки рисования в пятом «б», по семейным обстоятельствам не смогла присутствовать на занятии, которое надлежало провести практиканту. А в классе на первой парте в одиночестве сидел ученик, которого со всех сторон подзуживали: «Ну, Витёк, давай!»… Этот остроносенький суетливый мальчишка явно готовился в клоуны. Едва практикант поворачивался к доске, Витёк начинал уморительно гримасничать, елозил по парте, дирижировал руками, репертуар его проказ был велик. Класс одобрительно похохатывал. Мударис сделал весельчаку одно замечание, другое, Витёк не унимался и, как только практикант обращался к нему, принимал смиренную позу и смотрел в глаза учителю невинно-безмятежным взором. Вытирая доску мокрой тряпкой, Мударис как в зеркале наблюдал за проделками сорванца. Едва Витёк нацепил на пальцы резинку и нацелился выстрелить пропитанным чернилами бумажным катышком, Мударис рванулся к парте и схватил хулигана за руки. Витёк оторопел, класс притих.
— Выйди из класса, — приказал практикант.
— Не пойду, — нагло заявил Витёк, явно рассчитывая на поддержку класса, который с нарастающим любопытством наблюдал за поединком.
Мударис потащил наглеца к выходу, тот уцепился за парту. Тогда практикант открыл двустворчатую дверь и… выкинул в коридор Витька вместе с партой. Едва захлопнул дверь, раздался звонок. Спокойным тоном повторил задание на дом. Затем, дождавшись, когда перестанет тренькать звонок, обратился к замершему от изумления классу:
— Ребята, завтра в девять утра я выступаю в соревнованиях по боксу. Приходите в клуб «Металлург» «поболеть» за меня.
По жеребьёвке третьеразряднику Мударису Мин-газову в соперники достался опытный боксёр-второразрядник. Поднимаясь на ринг, Мударис мельком оглядел зал. Пятый «б» присутствовал в полном составе. В первом ряду сидел ехидно усмехавшийся Витёк. Он что-то нашёптывал приятелям, те громко смеялись. Тут Мударис пожалел о сгоряча сделанном приглашении, каким позором это может обернуться…
Соперник с ходу принялся за привычное дело, колотил Мингазова, словно грушу на тренировке. Мударис оборонялся как мог, шатался под мощными ударами, но не сдавался. Во втором раунде стало ясно, что второразрядник подустал, бой пошёл на равных. В зале стоял неимоверный гул. В последнем раунде Мударису удалось наконец нанести решающий удар под дых. Удар по корпусу согнул соперника, тот так и не распрямился до заветного счёта «восемь». Судья прекратил счёт и поднял вверх руку победителя. Зал взревел. Мударис ушёл с ринга, шатаясь, ничего не видя вокруг.
В раздевалке, выйдя из-под душа, глянул в зеркало. Губы распухли, на лбу ссадина, под глазом здоровенный синяк. Вид ужасный, а через несколько часов давать урок в школе, сорвать нельзя.
Директор стоял на крыльце, впускал вторую смену. Увидев Мудариса, изумлённо шевельнул бровями.
— Эт-то что т-такое? Из какого класса?
— Я практикант, — прошелестело в ответ.
— Пра-кти-кант?! Пойдёмте в кабинет…
Узнав подробности, директор сам отвёл Мудариса в класс. Что говорил директор, в памяти не осталось. Но класс вёл себя замечательно, если бы летала муха, то было бы слышно только её и практиканта. Витёк сидел, ловя каждое слово, мгновенно выскакивал вытирать доску. Потом в воинскую часть от Витька даже пришло письмо уважаемому Мударису Мухетдиновичу…
Осталось неясным, вошёл ли найденный в одной из ижевских школ педагогический приём в методические разработки, получил ли распространение в учительской среде. Но доподлинно известно, что на весь период педпрактики студента госуниверситета М. Минга-зова школьник Витя О. стал для практиканта верным помощником, такое студент оказал влияние на школьника, не отличавшегося прежде примерным поведением.
Безденежье, езда на крышах, педпрактика и всё такое прочее — мелкие эпизоды. А главным, определяющим было осуществление мечты, то, чем студент Мингазов занимался с наслаждением. «Композиция», «Рисунок», «Живопись» — даже названия предметов звучали чарующей музыкой. И какие просторы открывались при их изучении!
Студенту Мингазову повезло с учителями. Это были знатоки своего дела, народные художники Удмуртии А. П. Холмогоров, руководивший Союзом художников республики П. С. Семёнов, Н. Я. Попов, А. Е. Ложкин, Г. А. Репин. Все они хорошо знали и высоко ценили художников Татарии, таких, как Харис Якупов, Латфулла Фаттахов, Ильдар Зарипов и многих других, чьи работы Мударис видел на выставках, чьи альбомы собирал и хранил. Посещение выставок, изучение репродукций, беседы с опытными мастерами — это тоже была учёба, да ещё какая.
Они были очень разные, его учителя. У каждого свой почерк, свои методы обучения. «Нет предела совершенству», — так считал куратор группы Б. А. Постников. Мударис долго трудился над рисунком, наконец представил его учителю, ожидая похвалы. На опушке леса стожок. Хозяина сена не видно, но он где-то рядом — к стожку прислонены вилы, в тени дожидается своего часа сумка, из которой выглядывает бутылка с молоком, горлышко заткнуто бумажной пробкой. Борис Анатольевич легонько отодвинул Мудариса, взял карандаш и… Стожок стал выше и заметнее на фоне лесной чащи. Ещё несколько штрихов внизу — и рисунок приобретает законченный вид. Преподаватель переходит к другому мольберту, а студент Мингазов остаётся стоять, восхищаясь преображённым рисунком.
В группе Мударис прослыл трудоголиком. Он много рисует, используя для этого каждую минуту. Два раза в год студенты представляют свои работы на просмотр. В длинном коридоре каждому отводится часть стены. Мударису постоянно не хватает отведённого пространства, листы и эскизы приходится расстилать на полу. Пожалуй, он слишком разбрасывается и завидует тем, у кого работ немного, но они заметно выигрывают за счёт тщательности в отработке деталей.
За успехи в учёбе группу наградили туристической поездкой по маршруту «Москва — Львов — Ужгород». Памятные места, достопримечательности и музеи, музеи, музеи, начиная с Третьяковки — впечатлений уйма! А затем практика в Ленинграде, целый месяц в Эрмитаже. Часами ходили по залам, слушали лекции искусствоведов, встречались с известными мастерами живописи. И Мударис старался ничего не пропустить, всё запомнить, отложить в памяти.
Каникулы проводил в Шемордане. Одноклассники, теперь студенты разных вузов, охотно встречались, обменивались впечатлениями, потом дружно шли на танцы в клуб. Уже пожившие в больших городах, они вели себя по-иному, танцевали, лихо демонстрируя образцы современной моды, вызывая восхищение и зависть у местной молодёжи. Девчата так и льнули к студентам, поселковые парни ревновали и пытались проучить залётных гордецов. Но студенты держались кучно и действовали по мушкетёрскому принципу «Один за всех, все за одного».
Друзья-приятели уже вовсю женихались, а у Мудариса девушки не было, что давало повод для намёков и насмешек. Что поделаешь — те девчата, которые ему нравились, уже имели ухажёров, а те, кто явно с симпатией поглядывали на Мудариса, были ему не интересны. Вот и возвращался домой в одиночестве.
В доме тихо. Мударису не до сна. Сидит у раскрытого окна, смотрит на залитую луной улицу. В колдовском свете гуляют парочки, норовят укрыться от посторонних взоров. Мударису тоскливо, грустно, не может отогнать воспоминание о недавно услышанной по радио мелодии. Эстонский певец так проникновенно вопрошал созвучно настроению:

Устал я греться
У чужого огня.
Ну где же сердце.
Что полюбит меня?..

На этот так волнующий Мудариса вопрос ответа ещё нет. Но в далёком городе нефтяников живёт девчонка, шагающая в школу в парадном белом переднике и пионерском галстуке, шагает, беззаботно размахивая портфелем.
Лениногорской школе № 8 инженер-строитель Николай Борисович Гундарев, всю жизнь собиравший репродукции картин великих художников, подарил (какие были в прошлом бескорыстные люди!) эту бесценную коллекцию. Репродукции в рамках и под стеклом были развешаны в холлах и на стенах у лестницы. И на переменах девочка подолгу любовалась прекрасными картинами и дивилась мастерству художников. Тяга к искусству сохранилась и тогда, когда девочка выросла и стала медиком.
Скрещение их дорог произойдёт потом в городе на Каме. Но они ещё не знали об этом.
Руководителем дипломной работы выпускника Ижевского университета Мудариса Мингазова стал П. С. Семёнов.Он предложил писать картину на любую из трёх тем — работа ГАИ, сельская жизнь, медики. Мударис выбрал первую и даже начал знакомиться с гаишниками. Те повезли его на трассу, где произошло ДТП. Промозглое осеннее быстро темнеющее небо. Из двух столкнувшихся машин одна чадно догорает в кювете. На грязном асфальте лежит девушка. Белоснежное платье, мраморное лицо, обрамлённое кудряшками чёрных волос. «Скорая», зафиксировавшая смерть, отъехала, милиционеры деловито замеряют тормозной путь. Мударис не может отвести глаз от бескровного лица, сомкнутых пунцовых губ, кудряшек, спадающих на высокий лоб. Потрясённый, возвращается в общежитие. Нет, это не его тема. Надо писать то, что хорошо знаешь, и только жизнеутверждающее.
Его дипломная картина будет выглядеть так. Жаркий летний день. От ручья с вёдрами на коромысле отходит девушка. Голова покрыта белым платочком, от жары лицо раскраснелось, на лбу бусинки пота. Тропинка петляет среди разнотравья, по сторонам млеют под солнцем полевые цветы, жужжит шмель, порхают серебристокрылые стрекозы.
Ручей и сегодня перекатывает камешки на дне песчаного карьера, вёдра стоят в сенях, над ними на гвозде висит коромысло. Никуда не делась поляна, на которой кормился Орлик. Дело за девушкой, за натурщицей.
Один из районов Ижевска, где в основном проживают его соплеменники, неофициально именуют «Татар-базар». Мударис отправился туда проведать приятеля. Того дома не оказалось. Зашёл в кафе пообедать. Подошла официантка, красивая такая. Заговорил с ней по-татарски. Обедая, Мударис всё поглядывал на девушку, она нравилась ему всё больше. Выразил желание нарисовать её портрет, красавица согласилась, дала адрес родственников, у которых жила.
В назначенный срок Мударис пришёл с этюдником, познакомился с родственниками. Открылась дверь, из соседней комнаты вышла девушка. О, Аллах! Немыслимой витиеватости причёска, выщипанные брови, нарумяненные щёки, вызывающе яркие губы — иностранная фотомодель да и только. Ошарашенный Мударис сделал для проформы несколько набросков и поспешил откланяться.
Продолжил поиски натурщицы в Шемордане, но безуспешно. Пришлось рисовать собирательный образ девушки-татарки.
Последнюю свою картину в стенах университета писал долго и тщательно. Вызывало недоумение и даже тревогу поведение руководителя. Пётр Садофьевич только поглядывал издали, ни разу не подошёл, чтобы поинтересоваться, как идут дела, сделать какие-либо замечания, помочь советом. Это нервировало, но отвлекаться на размышления было некогда, сроки, как всегда, поджимали.
Настал день защиты. Государственная экзаменационная комиссия осмотрела представленную дипломную картину. Мударис Мингазов поднялся на трибуну. Это был уже не тот поселковый паренёк, пять лет назад робко открывавший двери, разыскивая свою группу. Спокойно и уверенно выпускник рассказывал о замысле картины, её композиции, поисках натуры, сборе материалов. Затем выступали преподаватели, отзывались о выпускнике Мингазове в превосходных степенях, отмечали его талант и редкостное трудолюбие, предрекали блестящее будущее. Выступил и руководитель дипломника, открыл тайну. Оказывается, деликатнейший Пётр Садофьевич не подходил к Мингазову во время выполнения им дипломной работы, чтобы не спугнуть творческий настрой своего подопечного, не посеять в нём неуверенность. Он знал, что этот молодой художник сам справится с трудностями.
Дипломная работа Мингазова получила оценку «отлично», и картина «Лето» была отправлена в Москву на выставку лучших работ выпускников высших учебных заведений России.
Университет стал для Мудариса фундаментом, стартовой площадкой для будущего творчества. Поварившись в русскоязычной среде, он, учившийся в татарской школе, освоил язык, и это дало ему возможность прикоснуться к многовековой культуре, что обогатило творческую натуру. Правильно сказал кто-то из мудрых: «Знающий два языка проживёт две жизни». А Мударис, часто бывая в сельских районах, освоил на бытовом уровне ещё и удмуртский язык.
Университет окончательно сформировал характер, научил трудиться, раскрыл новые горизонты. Жизнь обрела особый смысл.
В Шемордан, чтобы показать родным диплом, удостоверяющий получение высшего образования, Мударис ехал с чувством выполненного долга. На лацкане пиджака гордо сиял новенький ромб — университетский знак, именуемый в народе «поплавком». Конечно, не орден, но всё же…

«Кто рисовал, два шага вперёд»…

Вместе с дипломом преподавателя рисования, черчения и труда молодой педагог получил направление в одну из сельских школ республики, в которой надлежало отработать не менее трёх лет. Директор школы, тоже выпускник университета, помнивший Мудариса по общежитию, радушно встретил направленца и показал свои владения. Школа, в которой предстояла отработка, и каморка в учительском бараке-общежитии, где предлагалось обитать, произвели на будущего художника гнетущее впечатление. Как сказал бы герой знаменитого романа Ильфа и Петрова: «Это не Рио-де-Жанейро». Мударис чистосердечно признался, что имеет намерение заниматься не педагогической деятельностью, а чистым творчеством. Всё понявший с полуслова директор отпустил Мудариса на все четыре стороны, но предупредил, что отныне розыском молодого учителя может заняться прокуратура.
В Ижевске нос к носу столкнулся с бородатым Володей Смирновым. Выслушав приятеля, Володя предложил:
— В общежитие теперь тебя не пустят, предлагаю пожить у моих стариков. Я ведь женился, поселились у её родителей. Поживи, сколько тебе надо, у моих, ищи работу, а там видно будет, что к чему.
Смирновы, хорошо знавшие Мудариса, приняли его как родного. Он и спал на Володиной кровати. И работа нашлась быстро, в художнике остро нуждалось Удмуртское транспортное управление, где на формальности внимания не обращали. Работы было невпроворот —
наглядная агитация, стенды передовиков, лозунги, плакаты, оформление праздничной колонны на 7 ноября, дизайн производственных помещений. Приходилось оставаться после смены, прихватывать выходные дни.
И вдруг выяснилось, что нарушившего закон выпускника университета Мингазова разыскивают. Тогда и возникла идея — отслужить в армии. Особенно горячо её поддержал отец Володи, прошедший от начала до конца всю Великую Отечественную.
В военкомате, затесавшись среди голых парней, Мударис успешно прошёл медицинскую комиссию и предстал пред очами военкома. Пожилой полковник долго листал бумаги.
— После вуза вам положено явиться на работу, а не в армию.
— Но я хочу служить. В университете военной кафедры не было, а у меня отец три войны прошёл. Прошу направить на военную службу.
Полковник поверх сползших на нос очков внимательно оглядел Мудариса, снова прочёл заключение медкомиссии, затем поинтересовался:
— Какой факультет окончили?
— Художественно-графический.
— Ну ладно. Если оформите вот этот кабинет, получите повестку.
Мударис кинулся к друзьям. Собрали группу, трудились всю ночь. Утром военком, с удивлением оглядев обновлённое рабочее место, хмыкнул и выписал повестку.
— Послезавтра явиться с вещами. Желаю успеха. По наивности Мударис в ту минуту подумал, что
ему единственному так крупно повезло. Это потом обнаружит, насколько жизненна бытующая в народе поговорка — «Если нельзя, но очень хочется, то можно».
Выйдя из военкомата, дал телеграмму в Шемордан и поспешил в управление. Там быстро произвели расчёт, выдали зарплату и даже премию. Всего пять месяцев довелось поработать в управлении, а какие проводы ему устроили! Провели общее собрание коллектива, сказали новобранцу много хороших слов, пожелали успешной службы и вручили памятный подарок — именные наручные часы.
Тепло проводили в армию татарского парня удмурты Смирновы. Дядя Костя подарил Мударису свою реликвию — вещмешок, с которым вернулся с войны. Тётя Валя напекла пирогов, накрыла обильный стол. Проводить брата приехала сестра Накия. К военкомату шли весёлой гурьбой. Мударис шествовал между старшими Смирновыми, дядя Костя по такому случаю надел парадный китель с боевыми наградами.
Пока отплясывали под Володину гармошку, пока пели: «Не ходил бы ты, Ванёк, во солдаты», с намёком: «Без тебя большевики обойдутся», автобус с новобранцами ушёл. Оказалось, офицеры приказали водителю оторваться от быстро густевшей и хмелевшей толпы провожающих. Мударис догнал автобус за углом, вскочил на подножку, офицеры втащили его в салон, дверь захлопнулась. Прощай, Ижевск!
В вагоне командовал сержант с повязкой на рукаве, на вопрос «куда едем?» отвечал: «Военная тайна». Мударис достал из вещмешка подаренный Володей блокнот и стал рисовать новобранцев — один рассказывает байки, другой доедает домашнюю снедь, у третьего тоска на лице… Увлёкся, а когда ненароком глянул в окно — родные места! Вот и Шемордан. Мударис гадал, остановится состав или нет. Остановился!
— Товарищ сержант, вон мой дом, в двух шагах. Разрешите отлучиться, забежать на минутку?
— Не положено. Мударис лихорадочно оглядывал
пустой перрон. «Хоть бы кто знакомый появился, сбегал оповестить родных»… Нет, состав тронулся. До рези в глазах, до последнего мига вглядывался, пока не проплыла мимо царапнувшая сердце картина — крыша отчего дома, труба, из которой вьётся срываемый ветром дымок… Прибыли на станцию Плёс.
— Выходи строиться. Положить вещи. Сми-ирно!
Развязывать вещмешок уже некогда, положил блокнот сверху. Дунул ветерок, растрепал листы. Капитан, обходя строй замерших новобранцев, обратил внимание на блокнот, взял его.
— Кто рисовал, два шага вперёд!
Мударис вышел из строя. Капитан записал фамилию, приказал вечером явиться к замполиту. Которым сам и оказался,
Первый армейский день запомнился таким. Мударис — «жаворонок», привык вставать рано, проснулся ещё до подъёма. По казарме уже шастало начальство. С верхней полки Мударис оглядел одежду и обувь, чтобы запомнить, что где лежит. И, как только грянуло: «Подъём!», скатился вниз, намотал, как учил отец, портянки, натянул сапоги, проверил пуговицы на гимнастёрке, поправил ремень и даже успел выхватить у соседа из рук свою фуражку. «Смир-рно!» Строй замер. А в казарме на нижней полке продолжал безмятежно похрапывать солдат, ноги которого значительно превышали типовые размеры и не умещались на нарах. За непомерно высокий рост к парню сразу приклеилась кличка — Полтора Ивана. Обнаружив непорядок, сержант скомандовал:
— Отбой!
А когда все улеглись и замерли, снова:
— Подъём! Выходи строиться. Сми-ирно! Полтора Ивана продолжал бессовестно дрыхнуть.
Чтобы не доводить дело до третьего раза, пришлось верзилу вытряхнуть на пол. Скоро подъёмную науку освоили все и выстраивались до того мига, когда в руке сержанта догорит спичка.
Дедовщина дала о себе знать моментально. Широкоплечий смуглый «дед» властно поманил пальцем. Мударис подошёл.
— Па-ачему не приветствуешь как положено, не козыряешь? Кругом марш, повторить!
Мударис уже знал, что берут под козырёк, приветствуя только офицеров. Но благоразумно промолчал, повторил подход, лихо откозырял.
— Говорят, художник ты, да? Оформишь мне дембельский альбом. Если кто к тебе клеиться начнёт, скажи, будет иметь дело с Гиви, так меня зовут. Понял, да?
Гиви стал первым, но, как оказалось, не последним. «Деды» завалили художника заказами, Мударис работал по ночам после отбоя, не высыпался. Когда убедился, что в сроки не укладывается, а это было чревато неизвестно чем, рискнул обратиться за защитой к Гиви. Тот вскипел:
— Угрожают тебе, да? Фамилии говори…
Пока продолжалась разборка, подошёл срок демобилизации. Мударис раздал недооформленные альбомы и вздохнул с облегчением, когда за автобусами закрылись железные ворота.
После окончания школы молодого бойца рядового Мингазова назначили начальником клуба и руководителем художественной самодеятельности. Тогда и обнаружил, что в роте ещё пятеро носят на гимнастёрках университетские «поплавки». «Если нельзя, но очень хочется…»
Рядом с его «поплавком» один за другим стали появляться различные значки. С присвоением звания «младший сержант» Мудариса подняли по вертикали, назначили в хозвзвод командиром отделения, которому подчинялись водители машин, повара, почтальоны. При его руководстве и непосредственном участии коллектив художественной самодеятельности части постоянно занимал первые места на смотрах. Из каждого взвода выделялись солдаты для поддержания в клубе чистоты и порядка. И все знали, что младший сержант Мингазов строго спросит за мытьё полов, но после уборки даст возможность в уединении написать письмо домой, побыть на репетиции самодеятельности, поиграть в бильярд, посмотреть телепередачи.
Даже год не прослужил, поощрили досрочной демобилизацией, чтобы октябрьские праздники провёл дома. Уже сидел в автобусе, уже водитель завёл двигатель, когда приказали срочно явиться в штаб. Сердце ёкнуло: «Неужели отменили дембель?..»
В штабе за длинным праздничным столом сидели офицеры с жёнами. Все здесь знали Мудариса и встретили его аплодисментами. Ротный прервал рапорт, поздравил младшего сержанта с наступающим праздником Великого Октября, поблагодарил за отличную службу.
— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Мударис.
Ротный налил доверху гранёный стакан водки, протянул демобилизованному. Мударис скосил глаза на замполита. Тот кивнул: «Сегодня можно».
С пакетом, куда насовали закуску, вернулся в автобус. Водки выпил впервые в жизни, спал всю дорогу до саратовского аэропорта. Купил билет на рейс до Казани и стал ждать, когда объявят посадку. На самолёте летел впервые, порядков толком не знал. Объявили посадку. Взял чемоданы и пытался пройти в накопитель. Не тут-то было, поскольку не прошёл регистрацию. Пока ах да ох, пока объяснили процедуру, самолёт улетел. «Ну, деревня!» — ругал себя Мударис. Сидит и не знает, что делать. А свет не без добрых людей. Подошла пожилая женщина.
— В чём дело, солдатик? Чего пригорюнился? Поговорили. Женщина прошла по залу ожидания,
привела полковника. Тот взял документы и принёс билет на следующий рейс.
Поставил чемоданы в багажное отделение, вошёл в салон. И вдруг:
— Здравствуй, Мударис!
Перед ним — стюардесса с приветливой улыбкой в элегантной синей форме, в пилоточке. Еле узнал шеморданскую девчонку. Она закончила школу позже Мудариса и хорошо его помнит, бывала на концертах в клубе. Удобно усадила, бесплатно накормила и, самое главное, всласть поговорили на родном языке. В части было несколько солдат-татар, но они почему-то стеснялись говорить на своём языке. А Мударис так соскучился по нему. Наговорились вдоволь, опомнились, когда самолёт пошёл на посадку.
В Шемордан электричка прибыла глубокой ночью. В доме тихо, окна темны. Калитка закрыта наглухо. Мударис перепрыгнул через забор, открыл калитку, внёс чемоданы на крыльцо. Пришлось стучать несколько раз, наконец послышался голос брата: «Кто там?»
И вмиг вспыхнул свет, ожил родной дом. Объятья, поцелуи. Отец весело приказал:
— Ну, мать, что приготовила к празднику, ставь на стол. Сын вернулся!
Из печки вынули ещё не остывшие щи, нарезали ломтями пышные пироги. Какой же вкусной показалась домашняя еда! И как хорошо дома, среди своих…

Ступени

Отец сильно занемог. Жаловался на желудок, плохо ел, быстро худел. В полную силу работать уже не мог. Особенно это стало очевидным на сенокосе. Обычно он выходил первым номером, валил траву неутомимо, размашисто, сыновья еле поспевали за ним. Теперь не то что косить, заточить косу был не в силах. Садился в тенёчке, смотрел, как работают другие. И что-то виновато-жалкое было в том, как сидел, сгорбившись, словно нахохлившаяся птица.
Таврис служил диспетчером на нефтебазе, зарабатывал немного. Семье надо было помогать. И Мударис поехал в Арск, в горкоме партии показал документы. Художники оказались нужны, ему предложили создать свою организацию, подобрать кадры. Первым Мударис позвал Тавриса. Брат самоучкой стал отличным шрифтовиком, в этом превосходил старшего, они удачно дополняли друг друга. Дело сразу наладилось, в заказах на художественное оформление недостатка не было. Утром братья уезжали на электричке в Арск, вечером возвращались в Шемордан. Заказов множество, приходилось часть работы брать домой, прихватывали ночь.
Выполнив первый крупный заказ, получили большие деныи. Решили порадовать отца, положили перед ним толстую пачку крупных купюр. Раньше порадовался бы успеху сыновей, а тут глянул безразлично, устало вздохнул.
— Отдайте матери.
Отцу становилось всё хуже, перестал есть. Сам с недоумением разглядывал свои когда-то такие сильные руки, теперь одни кости, обтянутые желтеющей дряблой кожей. К врачам старый Мухетдин обращаться не хотел. Мударис, передав все арские дела Таврису, уговорил отца сдать анализы, повёз в больницу. Диагноз оказался страшным — рак желудка. Дали направление в республиканскую онкологическую клинику. Там отца стали готовить к операции. Мударис не отходил от него, водил на процедуры.
А когда выпадали редкие свободные минутки, рисовал больных. Рассказывал в палате, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, разные истории, шутил. А рисунки часто оставались не оконченными. Вчера разговаривали, даже веселились, пришёл утром — кровать пустая. «Где?» — «Известно где. В морге».
После длительной подготовки отцу сделали операцию, как уверяли врачи, успешную. Главврач пригласил Мудариса в кабинет.
— Отцу станет легче, из клиники его выпишем. Но должен предупредить — осталось жить несколько месяцев, слишком поздно спохватились. Мы сделали всё, что могли…
Вернулись домой. Отец твёрдо заявил:
— Сынок, хватит около меня крутиться, тебе надо работать. Ищи свою долю.
Мударис уже решил, что будет искать место в большом городе, где много художников, настоящих профессионалов. Только там он сможет совершенствоваться. Таких городов, как он выяснил, было три — Набережные Челны, Нижнекамск, Альметьевск. Выбор пал на Нижнекамск.
От Красного Ключа в центр ехал на трамвае. Участок пути, удивительное дело, проходил прямо по хлебному полю. Поразительное зрелище — трамвай шёл по пояс в созревшей пшенице, гремя на стыках и словно раздвигая золотистые колосья. Сильное впечатление производили гигантские газовые факелы «Нефтехима» и сам город с широкими проспектами, зданиями современной архитектуры, зелёными скверами и клумбами с яркими цветами на газонах с подстриженной травой.
В горкоме партии приняли доброжелательно, уважительно выслушали. Посмотрев документы, куда-то позвонили. Пришёл человек, оказавшийся председателем профкома крупного предприятия — Заинского монтажного управления треста «Гидромонтаж». Председатель вёл себя сдержанно, поглядывал на Мудариса недоверчиво. И вскоре выяснилось, почему — из управления одного за другим пришлось уволить восемь художников, все оказались халявщиками и пьяницами. Мударис, видимо, произвёл благоприятное впечатление. Предположив это, он выставил свои условия — иметь мастерскую на территории предприятия и мольберт в комнате общежития, где должен проживать один, чтобы никто не мешал творческой работе.
В управление Мударис приходил утром за два часа до начала смены. В это время он писал портреты передовиков производства. В мастерскую входили широкоплечие парни в разноцветных касках, звеня цепочками на монтажных поясах, и он рисовал, вглядываясь в загоревшие на высоте, ближе к солнцу, и задубевшие на ветрах лица. И чем больше узнавал этих мужественных и весёлых людей, тем сильнее влюблялся в них. Даже стал носить брезентовую куртку-спецовку с эмблемой треста на рукаве, как у них…
Начиналась смена, и он, прихватив этюдник, ехал вместе с рабочими туда, где в котлованах безостановочно кивали хоботами экскаваторы, рычали бульдозеры,
посверкивали огни электросварки, везли бетон самосвалы колоннами, двигаясь по дорогам гигантскими гусеницами. И поднималась, росла плотина, на которую, дыбясь и клокоча, ринется могучая река.
В «Гидромонтаже» Мударис быстро становится своим человеком. Нарисованные им портреты и картины пользуются у рабочих популярностью. Все видят, что новый художник — человек талантливый, а талант всегда в цене. С ним охотно общаются, у него много знакомых, причём самых разных. Завидная трудоспособность, весёлый нрав, открытость натуры — всё способствует росту популярности и авторитета. Даже в столовой к раздаточному столу его пропускают без очереди, этой привилегии удостаиваются немногие.
В общежитии одно окно ночью гаснет позже других, Мударис допоздна не отходит от мольберта, работается ему с наслаждением. Сбывается то, к чему так долго шёл, о чём мечталось, он чувствует себя счастливым.
Однажды приснился странный сон. В Шемордане есть тенистый переулок, через который проходит с не просыхающей даже в жару колеёй дорога, ведущая к железнодорожному переезду и далее на кладбище. Будто идёт он по переулку за телегой, на которой лежит кто-то, накрытый белой простынёй. Идёт и гадает: кого везут? Вдруг у телеги отваливается колесо, падает в грязь, разбрызгивая ошмётки. И кто-то невидимый ругается: «Растяпы, довезти до могилы толком не могут»…
В жизни вообще немало мистического. Мударис, например, давно заметил странную закономерность — те, кто издевались над ним, пытались оскорбить, в конце концов кончали плохо.
Нёс воду от колодца, дорогу загородил высокий парень, старшеклассник Валера, и как только Мударис вопросительно взглянул на него, верзила ни с того ни с сего вдруг плюнул ему в лицо. Да не просто плюнул — смачно харкнул и весело хохотнул. Что мог сделать тщедушный пятиклассник? Утёрся и пошёл с вёдрами дальше, задыхаясь от унижения и обиды.
Когда, окончив университет, вернулся домой и вышел из вагона с новеньким поблёскивающим на солнце ромбиком-«поплавком» на лацкане пиджака, первым, кого встретил на перроне в Шемордане, был Валера. Поездом ему отрезало ногу, стоял, опираясь на палку. Опухшее от перепоя лицо, заросшее клочьями волос, трясущиеся руки, заискивающая улыбка.
— Будь другом, дай на бутылку, выручи, а?
Мударис сунул в потную ладонь мятую трёшку и долго смотрел, как инвалид, ковыляя, плетётся к станционному буфету. «Помнит ли он тот плевок?»…
Трагической оказалась судьба компании, некогда избившей Мудариса в тёмном переулке. Верховодивший в ней Иван так и не вернулся из тюрьмы. Тело Равиля с ножевыми ранениями нашли на рельсах у складов межрайбазы. Фёдор погиб, попав под тепловоз. Словно злой рок лишил жизни братьев Василия и Петра, по различным, подчас не ясным, причинам уже нет Дамира, Рината, Ильдара… Прав оказался отец и на этот раз, как в воду глядел…
В самом начале армейской службы проснулся ночью, пошёл в туалет. В курилке попыхивали папиросами «деды», балагурили. Один из них, сержант Чередниченко, подозвал Мудариса и рывком располосовал на нём кальсоны, приказал зашить и доложить об исполнении. Компания веселилась от души. Мударис кальсоны зашил, но докладывать не стал, посчитав это для себя слишком унизительным.
Впоследствии Мударис организовал побег с гауптвахты, которой командовал Чередниченко, водителя автобуса (без него срывалась поездка на смотр). Когда пьяный сержант попытался расправиться с младшим сержантом, то получил от боксёра удар прямой справа, сваливший его с ног. На разводе младшему сержанту объявили благодарность за первое место на смотре, а сержант загремел на нары в учреждении, в котором ещё вчера был царь и бог.
В тот чёрный день Мударис, как обычно, стоял у мольберта. В мастерскую вошёл главный механик управления, встал сзади, положил руки на плечи, сказал:
— Мужайся…
Обожгла мысль — «Отец», банка с краской выпала из рук, покатилась по полу.
— Вот деньги. Машина внизу, отвезёт в аэропорт.
Остальное было как в тумане — самолёт в Казань, поезд в Арск, электричка. Распахнутые настежь ворота. Свет во всех окнах. В комнате молчаливые бабаи. Мударис подошёл, шатаясь, отвернул простыню и припал к тому, что осталось от отца. Осталось немного, болезнь съела самого родного на свете человека.
Похоронная процессия разделилась, собравшиеся двинулись напрямую, телега с усопшим направилась к железнодорожному переезду. В переулке Мударис машинально глянул на колёса: одно скособочилось, вихляется, норовит свалиться.
— Стой!
Братья приподняли угол телеги, насадили колесо до упора, вставили болт.
В тот день лёг в землю солдат, прошедший три войны, работ-
ник, неустанным трудом кормивший большую семью, отец, передавший детям всё, что знал и умел. Ушёл из жизни человек, заслуживший самую высокую награду — уважение людей.
Детям такую награду предстояло заслужить. Молодой художник Мударис Мингазов заработал известность не только на «Гидромонтаже». На выставках, проходивших в Нижнекамске, всё чаще появляются его портреты монтажников, индустриальные пейзажи. О нём пишут в газетах, показывают сюжеты в телепередачах. Он находит признание у местных художников, с которыми устанавливаются прочные связи.
Новые друзья такие разные, самобытные, и у каждого есть чему поучиться. Например, у монументалиста Геннадия Капитова, у прекрасного пейзажиста Павла Бегенева, у Василия Мах-мутова, славящегося натюрмортами и жанровыми сценками. Есть чем полюбоваться в мастерской у Малика Яруллина. Подолгу разглядывает Мударис картины народного художника республики Ахсана Фатхутдинова, в творчестве которого ярко выражены национальные мотивы. И он внимательно прислушивается к советам этого мастера.
Нижнекамск — большой город, индустриальный и культурный центр. И Мударис старается не пропускать концерты приезжающих в город знаменитостей, таких, как Ильгам Шакиров, Альфия Авзалова, спектакли Казанского академического театра имени Галиаскара Камала. И всё расширяется круг его знакомств, он ощущает благотворное влияние общения с интересными людьми.
Шесть лет проработал Мударис в коллективе треста «Гидромонтаж» до звонка из горкома партии. В Нижнекамске построили детский Дворец культуры. В нём Мингазову предлагают вести занятия в кружках рисования. При переходе во Дворец он теряет в зарплате и потому вынужден крутиться на двух с половиной ставках весь день — утром занимается с дошкольниками, днём с подростками, вечером со взрослыми. Но педагогическая работа уже не может отодвинуть творчество, просто время, каждая минута, приобретает большую ценность.
«Сначала работаешь на имя, потом имя работает на тебя». В тресте желающим выделяли участки под сады-огороды. Всем по шесть соток. Мударису — восемь. На участке нужно иметь домик. Пошёл в лесничество, его и там знают, заключили соглашение. Расписал стену в красном уголке — лесная роща, на поляну выходит красавец-лось. Вне очереди выписали сруб, дали «КамАЗ» и грузчиков. Задумал построить баню — оформил кабинет в комбинате ЖБИ, выписали железобетонные блоки. Всё на участке сделал своими руками, пригодилась отцовская наука. В разгар стройки увлёкся резьбой по дереву, комнату в общежитии завалил стружками, так хотелось освоить новое дело.
Холостяцкое его положение стало темой для пересудов. Мударис отшучивался:
— На любой женюсь с ходу, приводите невесту… Пожилая женщина-вахтёр на шутку ответила серьёзно:
— Мударис, тебе любая не подойдёт. Нужна такая, чтобы душу твою поняла…
Дворец культуры пополнился новым баянистом. Ильдус Бадыков только что отслужил в армии, а до неё окончил музыкальную школу и институт культуры. Молодой, красивый, хорошо подготовленный специалист. Остроумный и находчивый, Ильдус ещё подрабатывал тамадой на свадьбах. Быстро подружились, часто встречались. И друг Ильдус пропал, нет и нет его. Еле разыскал по телефону.
— Ильдус, дорогой, я по тебе соскучился. Хочу в гости напроситься.
— Приходи, будем рады. Запиши адрес. Чистенькая и уютная комнатка в малосемейке.
Празднично накрытый стол, три прибора, марочное вино в незнакомых бутылках. Хозяйка разливает в тарелки аппетитно пахнущую куриную лапшу с прозрачным золотистого оттенка бульоном. Эчпочмаки, сдобренные маслом, таких пробовать ещё не приходилось. Когда хозяйка вышла, Мударис, отвыкший от домашней еды, похвалил:
— Как жена у тебя вкусно готовит, пальчики оближешь.
— Это моя сестра Гулия. Хозяйка действительно что надо.
— «Сестра?!» Мударис пригляделся — стройная фигурка перетянута цветным фартучком, миловидное личико, волосы упрятаны под косынку. Да…
Допили терпкое вино. Ильдус взял баян, Гулия присела рядом и запела, голос такой, что за душу берёт…
Вернулся в общежитие ночью. Постоял на пороге. Прошёл по усыпавшим пол стружкам, сел на противно скрипнувшую кровать. И почувствовал себя таким одиноким и несчастным…
На другой день позвонил Ильдусу, пригласил его с Гулиёй на выставку местных художников, открывшуюся в картинной галерее. Ходили по залам, рассматривали картины. Гулия рассказала, что в школе на переменах любовалась репродукциями картин мастеров живописи. Ильдус отстал. Мударис в свою очередь рассказывал Гулии о местных художниках. Наконец подвёл к заветному месту.
— А это чьи картины? — спросила девушка.
— Мои. — Ответил, стараясь выглядеть спокойным.
— Ильдус, иди скорей сюда! Тут картины Мудариса, — звонкий голос, удивлённый и радостный, разнёсся по залам.
Знакомство продолжилось. Гулия после школы окончила медучилище в Бугульме, заведует здравпунктом на заводе «Эластик», у неё своя комнатка в малосемейке. Вскоре Мударис понял, что отныне все его мысли — об этой девушке, так внезапно возникшей на жизненном пути.
Ему хочется видеть её, разговаривать с ней. На глаза попалась афиша — приехал Ильгам Шакиров. Немедленно к телефону.
— Ильдус, приглашаю вас на концерт. Иду брать билеты.
— Не могу, дорогой, тамада я на свадьбе. Идите с Гулиёй, она кивает головой, согласна.
Бегом в кассу Дома техники. Там возмущены:
— Обижаешь, Мударис, для тебя всегда есть пригласительные билеты…
Места у них прямо перед широким проходом. К Мударису подходят и подходят люди, приветливо здороваются, справляются о делах. Гулия тихонько спрашивает: «Кто это?»
Он объясняет — художник такой-то, кандидат химических наук, музыкант, архитектор… И читает в её округлившихся глазах: «Ну и ну»…
После концерта идут по ночному городу под цепочками фонарей. На душе светло и радостно, не проходит очарование от бархатного голоса певца. Неужели это не сон — дивная ночь, мерцающие звёзды и рядом красивая девушка, очаровательное создание… Мударис робко берёт Гулию под руку, просит: «Спой что-нибудь…» И она начинает, сначала тихонько, петь песню, которую только что слышали на концерте.
Пойдём с тобой к Сарман-реке Под вечер в гости к соловью. Моя рука в твоей руке, Тебе я о любви пою.
Он шагает, не касаясь земли. Рядом с ним стройная богиня, она опирается на его руку и поёт ему, ему. И какую поёт песню — которую из века в век поют девушке своим любимым!
Из Лениногорска навестить Гулию и Ильдуса приехала мать. Мударису она понравилась, хотя общение было мимолётным. Уходя, он оглянулся. Хадича Абухалимовна и Гулия стояли на балконе, махали ему вслед. Это обрадовало и обнадёжило. Подумал: «Завтра надо всё решить окончательно». Потом узнал, какой разговор состоялся после его ухода. Мать поинтересовалась:
— Часто он к тебе ходит?
— Часто, — потупилась дочь.
— У него добрые глаза, — после долгого молчания заметила мать.
Утром, проведя бессонную ночь, парень с добрыми глазами сообщил о твёрдом намерении жениться на Гулии. Та промолчала, что подразумевало согласие. Хадича Абухалимовна сказала, что надо посоветоваться с мужем.
В Лениногорск ехали на Ильдусовой «девятке». Ядкар Яналутдинович внимательно оглядел кандидата в зятья, предупредил:
— Не вздумай обижать Гулию, этого не потерпим. Будущий тесть работал у нефтяников на автокране.
Мударис сразу определил, что это человек с твёрдым характером, настоящий хозяин, авторитетный глава многочисленного семейства. Посадил Мудариса в кабину автокрана, повёз показать, как строит коттедж и гараж. Наблюдая за ним, Мударис невольно вспомнил про отца — оба шофёры, оба мастера на все руки…
Свадьбу сыграли сначала в Нижнекамске, затем в Лениногорске. Как только выяснилось, что Гулия ждёт ребёнка, вплотную встал вопрос о квартире. Дворец культуры перешёл «под крыло» солидной организации — «Нижнекамскшина». И шинники выделили уже известному художнику приличное жильё — двухкомнатную квартиру. Рожала Гулия в Лениногорске. Известие о рождении сына было воспринято в двух городах с восторгом и ликованием. Мударис решил, что имя сыну нужно дать такое, чтобы и по-русски было легко произносимое, назвали Ришатом.
Всё складывалось как нельзя лучше. И тут затосковала Гулия. Мать в Лениногорске стала часто прихварывать, в дом зачастила «скорая», а дочь-медик далеко, помочь не в состоянии. И ещё одно обстоятельство повлияло на решение переехать в Лениногорск — хотелось, чтобы сын рос рядом с дедушкой, набирался бы ума-разума у мудрого бабая.
В администрации города нефтяников Мудариса выслушали внимательно, сказали, что такие художники нужны, обещали всяческую помощь. В Нижнекамске продали квартиру и садовый участок, помогла и родня. В результате у Мингазовых теперь приличная квартира, мастерская рядом с домом, всё устроилось как нельзя лучше.
Перед переездом Мударис решил устроить в Лениногорске персональную выставку, своеобразные смотрины. Предварительно познакомился с местными художниками, посмотрел их работы. Выставка — это его визитная карточка, ею он должен обозначить своё направление в творчестве — духовность, национальное самосознание, вековые традиции народа. Для этого даже взял из музеев приобретённые ими свои работы. Грязло и мучило сомнение: поймут ли его? Не обвинят ли в национализме? Лениногорск — город, в котором, как в котле, перемешались разные национальности. Гадал, что возобладает — терпимость к тем, с кем веками жили рядом, вместе делили горести и радости, или порождённое перестроечным переворотом чувство недоверия к соседям, даже злобы и ненависти?
Нет, зря тревожился Мударис Мингазов, лениногорцы всё прекрасно поняли и приняли. И как должное восприняли появление на выставке местного муллы, хазрата Равиля, прочитавшего в благоговейной тишине суры из Корана. На выставку пришло много народу, о ней одобрительно писали газеты, её показывало телевидение. И вторая персональная выставка в новом для него городе прошла успешно.
Лениногорск понравился Мударису. Город уютный, компактный. Даже до родника с хрустально чистой водой, что журчит под горой у лесопарка, рукой подать. Но главное — нравятся люди, доброжелательные и внимательные, ценящие талант, трудолюбие, инициативу. Мударис быстро стал своим человеком в музеях, библиотеках, школах.
Работается ему замечательно, за год оформил восемь школ, без него не обходятся сабантуй, другие праздники.
За годы жизни в Нижнекамске и Лениногорске у Мудариса накопился большой опыт, его персональные, не считая групповых, выставки прошли в Заинске и Зеленодольске, в Набережных Челнах и Альметьевске, в Казани, и Нижнекамске. В 2003 году он организовал групповую выставку лениногорских художников в Ижевске. В ней участвовали Олег Кульпин, Тамара Самойлова, Михаил Чудаков, Яскар Зинатуллин. Посмотреть на картины и встретиться с Мударисом в Центральный выставочный зал пришли бывшие его преподаватели университета, друзья-приятели. Все удивлялись, как много хороших и разных художников собралось в провинциальном городке Татарстана. К сожалению Мудариса, организационные дела не дали ему встретиться с однокурсниками, поговорить «за жизнь». А ведь и квартира была найдена поближе, и стол уже накрыли. А как хотелось рассказать старым друзьям поподробнее о Лениногорске, которому в августе 2005 года исполнилось пятьдесят лет, и какой подарок он, художник, подготовил городу к юбилею.
В своём архиве Мударис бережно хранит «Книги отзывов», в которых посетители его выставок записывали впечатления об увиденных картинах, опубликованные в печати рецензии, для него значимо каждое слово, сказанное в его адрес.
Как оценивают работу лениногорского художника Мудариса Мингазова специалисты? Они считают, что переезд в горох нефтяников расширил диапазон творческих исканий живописца. Иными стали индустриальные пейзажи в его картинах, котлованы и плотины сменили буровые вышки и станки-качалки на фоне бесконечно любимой им природы. Но и там, и тут пейзаж одухотворён пафосом труда, силой созидания, стремлением восславить рабочего человека.
Явно преуспел художник и в жанре портрета. Им создана целая галерея портретов известных лениногорцев — писателей, журналистов. Портреты некоторых из них по понятным причинам написаны по сохранившимся фотографиям, но и в этих условиях художнику удалось уловить характер человека, подчеркнуть особенности натуры.
Стержнем творчества Мудариса Мингазова, воспитанного на традициях татарской народной культуры, является постоянный поиск способов выражения своеобразия, самобытности мироощущения, духовности народа, которому верой и правдой служит художник. Этот поиск рождает самобытные полотна — пейзажи с островерхими мечетями, одухотворённые лица умудрённых жизнью сельских жителей, любовно выписанные
приметы крестьянского быта, домашняя утварь, узоры домотканых ковров. И всё это пронизано глубоким уважением к многовековой истории и культуре своего народа. На этом плодотворном пути художника, полагают искусствоведы, ждут новые достижения.
И сам Мударис не склонен почивать на лаврах, хотя список его основных живописных работ перевалил за полторы сотни. Он чувствует, как за спиной вырастают крылья. И он мечтает создавать картины, которые заставляли бы останавливаться перед ними, внимательно вглядываться, думать. И если что-то царапнет сердце, тронет душевные струны, сравнить эти ощущения с теми, что водили рукой человека, удивительным образом нанёсшего краски на холст. Это и есть то, что означает труднопереводимое на другие языки слово «мон», рождённое на этой древней земле.
2003 год был для Мудариса Мухетдиновича знаменательным, он стал лауреатом премий имени Шамиля Бикчурина, Указом Президента Республики Татарстан ему присвоено звание заслуженного деятеля искусств Республики Татарстан. Звания и награды не изменили его, он по-прежнему внимателен к людям, открыт и общителен, постоянно в делах и заботах.
Что ещё нужно человеку — любимая творческая работа, заботливая жена, взрослеющий сын, всё это есть у него, простого поселкового парня, ставшего известным в республике художником. И впереди у него такой простор для творчества…
В большой семье Бадыковых-Мингазовых умеют хорошо трудиться и хорошо отдыхать. Как сегодня принято разгульно отмечать многочисленные праздники, всем известно. А на дне рождения Ядкара Ямалутдиновича Мударис читал стихи, которые всю жизнь выписывает в заветную тетрадь. Гулия под аккомпанемент двух баянов пела народные песни, внук Ришат, занимающийся в танцевальном кружке Дворца культуры, исполнил для деда три танца — татарский, русский и ультрасовременный.
Рабочий Лениногорск просыпается рано. Встают к плитам повара в яслях и детсадах, готовя завтрак для малышей. С шумного автовокзала разбегаются в разные стороны юркие автобусы, увозя на вахту нефтяников к буровым вышкам и мерно кланяющимся качалкам. На заводах и в мастерских встают к верстакам слесари, закрепляя в тисках детали, встают к станкам токари и фрезеровщики. И встаёт к мольберту художник Мударис Мингазов. Он впервые работал над полотном такого масштаба и такой грандиозной темы — картина посвящается тысячелетию Казани, прошлому и настоящему столицы республики. Вот почему последними в этом доме гасли глубокой ночью окна в его мастерской.
Когда-то босоногий мальчишка, пася Орлика, любил лежать на траве, смотреть на облака и думать, размышлять. О чём сегодня думает заслуженный деятель искусств Мударис Мухетдинович Мингазов?
Есть известное выражение, которое произносится с иронией и даже шутейно: «Хочешь быть счастливым, будь им». Мударис Мухетдинович, оглядываясь на пройденный путь, полагает, что в этом изречении надо заменить одно слово — «БУДЬ» на «СТАНЬ».
Так вернее.
Лениногорск

Аркадий ТРОЕПОЛЬСКИЙ
Журнал “Казань” 2005 г. №12

А. А. Троепольский.
Аркадий Аркадьевич Троепольский родился в 1925 году в селе Любохна на Брянщине в семье учителей. Дед — священник и отец — журналист и писатель погибли в 1937-1938 годах, оба посмертно реабилитированы. С 1 сентября 1941 года Аркадий начал работать учеником формовщика на ульяновском заводе «Металлист» (сейчас завод «Волжские моторы»).
В 1944 году в результате аварии в цехе получил трудовое увечье — ожог глаз расплавленным металлом и стал инвалидом. Награждён медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов». После частичного восстановления зрения окончил заочную среднюю школу и без экзаменов был принят в Казанский государственный университет, историко-филологический факультет которого окончил в 1954 году. Работал учителем и завучем в школе на железнодорожной станции Письмянка, рядом с которой возник город нефтяников Лениногорск. Был на партийной работе, пять лет руководил первой в нефтяном крае республики студией телевидения, восемь лет заведовал отделом лениногорской газеты “Заветы Ильича”.
Печататься в газетах и журналах начал с 1955 года. Член Союза журналистов СССР
имени Шамиля Бикчурина. Читателям журнала «Казань» известен как автор очерка “Причина смерти – расстрел” (№3 2003).