Рафкат Каримуллин, стремящийся принципиально новым, нестандартным способом отражать мир, уже в 1980-90-е годы поразил общественность своими творениями, выходящими за рамки обыденного. Сосредоточенно вглядываясь в меняющуюся на глазах живую и чувственную природу, сотканную
из импрессионистических снопов цвета, пастозных рельефных пятен, он сумел из сумятицы и хаоса создать чарующие гармонии, сказку, небыль.
«Заточённый» на долгие годы в собственную мастерскую, он долго и сокрушённо работал над какой-то не постигнутой доселе формулой прекрасного, найденного не на лоне раскрытой, откровенно доступной природы, а будто на сеансах изощрённого спиритизма, алхимии, добиваясь сверхутончённого, запредельного проникновения. Тем самым он словно хотел изгнать всё пошлое и придуманное, что опутывает подлинную жизнь: лишние линии, тривиальные пятна, как лишние слова, увядшие листья, оставляя только дерево и ветер, а в человеке — только глаза и сущность. И, кажется, нащупал, начав рисовать головы без туловищ, пейзажи без земли и неба, фигуры без одежды, отказываясь от ткани, металла, любой фактуры и покрова, и в то же время объединяя всё это в такие живописные вихри, где судьба, страна, земля, река, любовь предстали в «развенчанном» и каком-то доцивилизационном виде, словно мы узрели, наконец, освобождённое от кожи, камуфляжа и лжи творчество самой природы.
Таковы его вылепленные цветом портреты, где, кажется, показаны сама циркуляция крови и сцепление нервов, пейзажи, где как красные гигантские свечи стволов деревьев горит его душа, и, наконец, его лики, сошедшие с небес или с гениальных полотен Рембрандта, — как будто некие излучения прошлого или сверхбудущность.
Художник-виртуоз демонстративно пренебрегает конкретикой и частностью, у этих ликов — старости, юности, красоты, увядания — нет имён. Из энергичных, почти космических зарисовок-импровизаций когда-то виденного и закрепившегося в подсознании вырывается беспощадная сила постижения и буквально впивается в зрителя, обескураживая его, лишая бдительности, обволакивая пеленой узнавания… Каримуллин всегда культивировал в себе эту неконъюнктурную, асоциальную и недифференцированную по тематике живопись, буйно и страстно воюя за неангажированную, затерянную в дебрях язычества и наива спонтанную выразительность…
Взгляд падает то на подростка в гамме растаявшего воска и угля с явственно выраженными искренностью, беспечностью, уязвимостью детства, то на мудрого старца, изваянного хаотическим движением красок, нагнетающих тревожное состояние безвозвратного прошлого, и почти прозрачными штрихами, погружающими в покой и гармонию, умиротворение. Именно так художник отражает старость, неотрывно следующую за каждым нашим шагом стихию, несущую в себе чувство соприкосновения с прошлым и всепоглощающую отрешённость от будущего. Почему художник манипулирует двумя извечными полюсами
— только ли потому, что в этих состояниях сгущение двух начал, двух выразительностей, и сконцентрированные в живую материю две фазы человеческого существования?
Вот краснощёкая девочка на сине-зелёном, в жёлтой кофте и красноватой полоской поперёк груди. Несмотря на броские переливы, весёлые сочетания красок, от лица её веет недетской угрюмостью, а у другой это чувство скованности и досады усилено синими полосками, смыкающими взгляд и превращающими её в египетскую мумию. И здесь же взъерошенные морщинистые старцы, один — в сумятице чёрных, ложащихся на лист, как музыкальная фуга, лохматых линий, будто бы он выкрикнул все свои звуки, второй — в берете, седой, как лунь, с колодцами припёртых к небу библейских глаз…
Все эти фазы и мнимые контрасты, вбирающие в себя упрямых женщин, подкошенных, как мухомор, трухлявых старух, кликуш, сморчков, бомжей, «страданий», «умилений» есть ни что иное, как размноженный на тысячи клише портрет эпохи; ставшее мудрым не родившись — дитя мутации — юное поколение и в противовес этому лучезарная, безумная и гениальная старость! А в целом это то, что озаряет безвременье, загадку и многообещающую темноту ночей: таятся ли в них обещания счастья, подобные тем, что мы испытываем, когда общаемся с этими весёлыми погремушками, когда подкидываем ввысь ребёнка и приникаем к костлявому букету воздушной и весёлой, неприхотливой старости! И то, и это — богатство выражений одной души художника, дробящейся от избытка чувств, боли и притерпелости, от красоты согревающей его душу надежды.
Мастер огненно-золотистых радиоактивных закатов, омытых струями дождя, опаловых, серебряных домов, красно-чёрных, с бегущими, как конница, деревьями лесных «экспрессии», Рафкат Каримуллин сегодня — феерический портретист, кудесник, сжимающий время и пространство в одно мгновение, в один магический кадр.