Полотна Альфии Ильясовой, гобеленщицы и живописца — восточные, хитрые, удивительно наивные,
будто нарисованные младенческой рукой. Созданные из сгустков ярких, как ожог, красок или какой-то другой материи первотворения: небесных нитей, глины, герои — маленькие, лёгкие, бестелесные,
представленные в какой-то топографии рая среди диковинных деревьев, плодов, растительности, «маслин и пальм» и каких-то приручённых, фантастических животных, как будто выведены касаниями ладоней или движениями насурмлённых хною пальцев, а не кистью в привычном смысле слова.

Фигуры лёгкие, плоские, бестелесные, будто с них уже сняли мирскую «ношу» и они прошли тот барьер, за которыми остались сомнения о сфере дальнейшего обитания, и будто это уже те сады, которые отведены им в воздаяние за благо, куда они должны ступить, «украсившись там браслетами из золота и жемчугом; одеяние их там — шёлк». Мир чистый, отрешённый, далёкий от расчётов и той прозы, в которой мы живём, отсутствие которой и есть вся прелесть этого сверхтонкого и сказочного мира, в какой-то степени иллюстративного по отношению к универсальному тезису «ностальгии по раю», но в этих недолепленных, ущербных и воздушных, качающихся в свободном космосе, в сопряжении райскими ветрами и звучаниями одиноких фигурах мы видим оголодавший по красоте и счастью истомлённый дух и светлую нашу же печаль. Невольно рождается тривильная мысль: не скучно ли бессмертие, хоть оно и в светлых кущах?
Хрупкие персонажи живут в постоянном изумлении, увёртываясь от чар бренного человеческого мира, словно прячась от того, что посмели явиться на свет из колоссального бессознательного. Скруглённые нескончаемые линии персонажей, будь это целительница Фатима — дочь пророка с выжженным в пустыне смуглым лицом и обуглившими руками, сокрытыми складками священного покрывала, или очарованная одинокая Марьям под пальмовым деревом, как жрица или фея, или дух самого дерева; красные таинственные лисы на весь холст, как знак небесный, чудеса творения, загадка; тотемные величественные волки, на нитках глаз замкнувшие в себе весь космос и тайну дремучей генеалогии предков; человекоголовые важные глазастые птахи, при-
крепившиеся к шее человека, ведущие счёт его злым и добрым делам, вылетевшие из рая или ада загорелые босые паломники, а один из них то ли жрец, то ли грозный Пта — один из грозных божеств древнеегипетского пантеона?! Эти персонажи навеяны египетскими фресками как древнейшего домусульманского искусства Востока и в какой-то степени искусством арабской миниатюры. Вся география Корана — «холмы сыпучие», «свернувшееся солнце», «высшие горизонты», «крайние пределы», «пещеры», «гром», «божественный лотос» — всё нашло себе здесь место… Иногда фон картин красный, оливковый, куда хорошо вписываются жгучие восточные персонажи и жесты. Сюжет минимален. Это притчи и аллегории, в которых иногда присутствует тёплый юмор. Вот «Мусульманин» в мешковатой одежде, протянувший к небу неестественно изогнутые тонкие руки, в ответ на молитву которого Всевышний множит живность и круглоликих жён его, а в небесах — счастливые в предвкушении встречи с ним — порхают крылатые барашки. А иногда на холсте присутствует печаль. «Курбан-байрам», с изображением процессии жертвоприношения воспринимается как грандиозная каллиграфия, сотворенная из профилей людей, животных, где небесные знаки и звёзды выступают как диакритические знаки (Корана). Белый фон в мерцании звёзд и космических светил звучит здесь как божественный космос, среда вековечного ритуала. Белое свечение связано с мотивом духовной энергетики и трактуется как глубинное качество внутримирового пространства. Ощущение связи белого света с темой универсальной духовной сущности мира поняли ещё древние и сакрализовали и белый лист, и льняное полотно, очертив их контуры и окончания чудесами орнамента как формы восхваления жизни. По-своему парадоксальна и картина «Лунное затмение» в интенсивных звучаниях красного и чёрного, где сакрализованная архаическая толпа с элементами татарской этничности встречает то ли небесных гостей, то ли светящуюся гигантскую тарелку из космоса. Здесь тёплая усмешка сосуществует со смакованием восточности и мусульманскости — как возможности чуда, счастья, чего-то сверхъестественного. В этой части творчества А. Ильясова отходит от цитирования Корана и создаёт свои сюжеты, на которые ложится улыбчивая тень Тукая и Дардменда, остроумие религиозных народных баек.
Здесь минимализм, крайний аскетизм художественных форм — на уровне граффити на древних скалах —
и сотому мы ищем нескончаемый смысл в этих петроглифах, как бы выведенных писцами — хранителями истории наших предков. Созерцательно-статический характер героев и зооморфных существ вовлекает нас в созерцание божественного бытия, мир воспринимается как бесконечный текст Корана, шум многих текстов… И благодаря этому мы видим близким «…день, величина которого пятьдесят тысяч лет…» (Коран, сура «Ступени»).
А. Ильясова — художник постмодерна, сочетающий примитив с приёмами архаической стилизации, благодаря чему ей удаётся создание лапидарных и концентрированных образов круга мусульманской мифологии, являвшихся к нам только в наших фантазиях. Идиллические картины небожителей, страницы описаний рая, мусульманские апокрифы, пророки и крылатые кони, птицы-Симурги, тотемы, первопредки, белый волк и другие символы мусульманской культуры — это творческое переосмысление национальных мифов и традиционных символов в связи с философскими проблемами современной жизни, в стремлении сопрячь весь этот энергетически заряженный именем Аллаха мир с целокупным бытиём человечества. Впервые в татарском искусстве нарисованный по Корану мир таит в себе глубокое почтение к такому великому и спасительному иносказанию, как Рай. Ностальгия по раю, жажда непостижимого света, представление о рае как о саде, которому свойственны свои пластика, форма, время, измеряющееся тысячелетиями — благодаря проникновенной интонации автора рождает невольную мысль, мечту, а… не есть ли Рай какая-то исчезнувшая, а, может быть, ожидающая нас впереди цивилизация?
Неопошленная ценность света в картинах Ильясовой ведёт к высшему, трансцендентному, возвышенному. Архетипами ситуаций вроде Ада и Рая, конца света и великого испытания художница оживляет древний и сегодняшний мир, помогает ощутить нам выброшенный когда-то чарующий пласт человеческой фантазии, его игру, дыхание, охватить целостность и красоту мира, где всё это сосуществует, и проникнуться чувством ответственности за своё бытие. Одновременно это служит и познавательной цели. В нас пробуждается воспоминание о древнейших корнях нашей истории и восточного духа, целенаправленный поиск которых художница и провоцирует своим творчеством.
А. Ильясова обогатила язык современного татарского искусства целым сонмом мифологических образов, извлечённых из Корана, хади-сов пророка, народных поверий. Она подарила нам много смутных ощущений: музыкальных, ритмических, декоративных, иногда просто на уровне прекрасного изображения или возвышенного знака… Всё, что сделано ею за это десятилетие, — грандиозная победа свободного самосознания, торжество казанского ориентализма.