Альбина Абсалямова
Альбина Абсалямова – постоянный автор журнала «Казань». Первая стихотворная подборка была напечатана на страницах журнала в 1999 году, когда Альбине было всего восемнадцать лет. С тех пор читатели успели полюбить её заметки о родном городе и статьи в рубрике «Моя родословная», беседы с известными казанцами и поэтические подборки. Альбина Абсалямова – член Союза писателей Республики Татарстан и Союза российских писателей, лауреат Российской независимой премии «Триумф», автор двух сборников стихов. Вот как отозвался о её творчестве наш земляк Василий Аксёнов: «Стихи молодой Альбины Абсалямовой чем-то напоминают (впрочем не чем-то, а именно юностью, заметным трепетом души) первую книжку Ахматовой и одновременно вызывают в памяти иные примеры японских образных отпечатков». Впрочем, сейчас сама Абсалямова затрудняется определить, что ей на самом деле ближе – стихи или проза. Альбина с улыбкой говорит о том, что её знаменитый дед, Абдурахман Абсалямов, начинал свою творческую жизнь с поэтических публикаций, однако в памяти потомков навсегда остался любимым прозаиком. Альбина Абсалямова готовит к изданию книгу, куда войдут как стихи, так и прозаические произведения, некоторые из которых уже знакомы читателям журнала.
Время вертится, как катлама.
…На медленном огне, в небольшом престарелом чугунке закипает масло. Я режу тонкое раскатанное тесто на неширокие продольные полоски. Затем бабушка старательно наматывает их на длинную, слегка обожжённую деревянную палочку. Палочка с тестом ловко погружается в скворчащее масляное буйство. Несколько минут, и из пены рождается роза. Слои теста расправляются, закручиваясь в изящную спираль. Так появляется катлама. Порой мне кажется, что и время похоже на кат-ламу — так же лихо закручивается, так же вертится по спирали. В предлагаемую читателю подборку я включила стихотворения с разных витков этой спирали — «Татарское
кладбище» с посвящением дедушке, неумолимо уносящее меня в раннее детство, на кладбище, где я «разговаривала» с бронзовым дедом и боялась шайтана; пронзительное «Папе», которое я редко читаю вслух, потому что сдерживать слёзы не всегда просто; созерцательное «Казань», в котором город ещё не лишён своей первозданной прелести и оттого сияет (нелегко писать стихи о городе сейчас, когда всё меньше остаётся в нём родного; воспоминания и размышления о городе детства читатели найдут в моих прозаических заметках — обратившись, например, к журналу «Казань», № 9, 2005 или № 12, 2004); а также разнообразные лирические стихотворения, написанные за последние годы.
* * *
Всё сильней языческая тяга
В тёмный лес, к синицам и берлогам.
Тонкий снег, как писчую бумагу
Пальчиком босым отважно трогать.
Пальчиком босым цветы и строчки
На бумаге выводить, и в жар костровый,
Скинув платье, сбросив сон непрочный,
Окунаться, обращаться в лес еловый.
В прутик бурый, в беличью шубейку,
В крик совиный, в след чудной зверюшки.
Превращаться в чаровницу, в чародейку,
В тусклый свет заброшенной избушки.
* * *
Шаль, рукавички, неяркая свечка,
Жидкость горячая льётся в колечко.
Холод не страшен — томит ожиданье:
«Суженый мой, приходи на свиданье!»
Белые кляксы на красных сапожках
Святки расставят расплавленным воском.
Я не замечу — томит ожиданье,
Суженый мой, приходи на свиданье!
Шёпот неясный, чудные словечки,
Падает в снег золотое колечко —
Видно, не сбудется нынче гаданье,
Суженый мой не придёт на свиданье…
* * *
Мышиный король обрядился в сюртук
И тоже готовится к встрече с волхвами.
А свечки медовые рвутся из рук —
В недолгую жизнь в переполненном храме.
А свечки медовые рвутся из рук,
К Николе-угоднику — клянчить спасенье,
И где-то в толпе — золотой полукруг
Над детской головкой мелькнёт на мгновенье.
И где-то в толпе — золотой полукруг
Погаснет, и снова — не ведать спасенья.
Но свечки медовые рвутся из рук,
И пальцы дрожащие пахнут вареньем.
* * *
Кажется, что снег — это бинт,
А под ним — кровоточит река.
Капитан – то ли Грант, то ли Флинт
Пусть не снится, не снится пока.
Реки стянуты сиреневым льдом,
Если снятся — не рассказывай сны.
Кто-то скажет: «До весны подождём,
Разве трудно дожидаться весны?»
Ах, как долго до тепла, до тепла,
Семь десятков синих, синих ночей.
Если старая найдётся метла,
Ночи станут веселей, веселей.
Разноцветные дорожки-дома
Этой шустрою метлой заметать.
Может, кончится взаправду зима?..
Уходи, тебе пора улетать.
Расскажи свои сонаты не мне,
А кому-то, кто поймёт, кто поймёт.
Сядет солнце в неразгаданном сне,
И, наверное, уже не взойдёт.
Не взойдёт…
* * *
Не маленький ангел, а маленький Будда,
Вот он-то пришёлся бы кстати.
Ах, маленький Будда, китайское блюдо
Купи мне на Новом Арбате.
Китайское блюдо, чудную посуду —
Висеть в изголовье кровати.
Я стану послушной, я плакать не буду,
Мой Будда на Новом Арбате.
Я стану спокойной, я буду как чудо
Тебя ожидать на закате.
Китайское блюдо, мой солнечный Будда,
Мой ангел на Новом Арбате.
* * *
Вернулись стихи — как грачи прилетели,
Как воскрешение сына вдовы!..
Вернулись, а с ними — вернулись метели,
Вернулись метели из дальней Москвы.
С девчонкой, с мальчишкой, с небритым солдатом,
С тюками снежинок, с баулами льда —
В зелёном вагоне, в купе тесноватом,
Вернулись метели, вернулись сюда.
Вернулись, а, значит, он тоже — вернётся,
С тюками снежинок, с баулом стихов.
И ангел, шептавший, что всё обойдётся,
Подарит ему отпущенье грехов.
* * *
В тёмной квартире зябкое утро
Вовсе не кажется утром спросонок —
Ночь, да и только. И сон беспробудный —
Серая Шейка, Гадкий Утёнок.
Серая шейка, лиловые лапки,
Белый утёнок, зелёные ели.
Маленький ангел — без куртки и шапки,
Старый знакомец с пасхальной недели.
Серая Шейка, Гадкий Утёнок,
Ветер промозглый над озером вьётся.
Маленький ангел — невинный ребёнок —
Шепчет тихонько, что всё обойдётся.
* * *
Папе
Семь лет — один и тот же сон,
Он возвращается ко мне:
«Я снова дома, я спасён,
Я — наяву, а не во сне…»
И я твержу: «Не отпущу,
Не для того тебя ждала,
Чтобы потом отдать врачу,
Чтоб снова вечность, снова мгла…»
Но сон тревожен, зябок сон,
Объятья наши непрочны,
И постепенно тает Он,
И нет надежды верить в сны.
Но ускользающей рукой
Он очень долго машет мне:
«Я снова рядом, я с тобой,
Я наяву, а не во сне…»
Казань
Уронила красавица в речку казан,
Вырос город — прекрасней красавицы той.
И к намазу влечёт сладкогласный азан,
И к обедне зовёт седовласый святой.
И дарами далёких-далёких земель
Искушает базар — караванщик-старик,
И шафран, и корица, и солод, и хмель,
И торговцев нездешних волшебный язык.
А у сказочных белых кремлёвских ворот
Нерушимой скалою вознёсся Джалиль.
И стекается в Кремль разномастный народ,
И сияет мечеть, как цветной шамаиль.
* * *
Ты помнишь, мы сидим на брёвнышке,
И я тебя целую в шею.
И поле, и во поле зёрнышки,
А я и верю, и не верю.
И я тебя хочу на блюдечке,
А ты устало смотришь в дерево.
И мне бы к морю, в белой юбочке,
И чтобы всё-таки поверила.
А ты мои неволишь пальчики
И улыбаешься невесело,
И всё пророчишь длинных мальчиков,
И платье белое невестино.
А я сама себе пророчица,
И я тебя целую в голову,
И больше ничего не хочется,
А только праздника соснового.
И расставаться нам не надо бы,
И расставаться так не хочется…
Но ты твердишь, что будет радуга.
Что я сама себе пророчица.
Дедушке
Монет было много, едва умещались в ладошке,
А их — ещё больше — сидящих у тёмных оград.
А мне так хотелось ичиги — цветные сапожки,
И очень хотелось узнать, кто такой конокрад.
Шайтан обещал не шалить, говорила бабуля,
Молитвенник старый меня от шайтана спасал.
Но всё ж иногда мне казалось — меня обманули,
И он может взять и пробраться — и в спальню, и в зал.
Огромная серая книга, увы, не читалась,
И бронзовый дед всё смотрел не на внучку, а вдаль.
И женщина в белом у входа тревожно прощалась,
Но слёз не роняли, а просто застыли глаза, как миндаль.
Прощёное воскресение
Просить прощения — значит подняться с дивана,
Окунуть свои ноги в пушистые тапочки,
Посмотреть на часы — а вдруг ещё рано,
И ты спишь, и во сне тебе снятся бабочки.
(Впрочем, как же ты спишь, если время не лечит,
Если груз непрощенья подсел к твоему изголовью,
И моею холодной рукой твои трогает плечи,
Что-то шепчет, и «кровью» рифмует с «любовью».)
Значит, так. Ты не спишь. Ты всё утро сидишь за роялем.
Впрочем, нет никакого рояля, а есть пианино.«Сюита».
И бемолям, диезам, мажорам, пюпитрам, педалям
Неспокойно. И мне неспокойно. Седой композитор
Написал перед смертью симфонию номер не помню какой,
Не оставив ремарок, «см» и «PS», ничего не оставив.
Подойти к телефону, шесть цифр одна за другой,
На седьмой не решиться, и трубку на место поставить.
А на улице Пушкина что-то горит, и сливаются запахи-краски
Снега, дыма, и солнца, и кислых оладьев.
Воскресение прячется за скоморошечьей маской,
Призывая прощать, и любить нелюбимых собратьев.
* * *
…кукла наследника Тутти.
А вот и наследник идёт.
Наследник болото мутит,
Считает, и кукла — не в счёт.
Наследник играет в дамки,
Наследник хорош собой.
Он кукле кивает: «Danke.
Иди в монастырь любой».
Ах, милая, милая кукла,
Пускай он несётся в тузы —
Давай приютимся на кухне,
Давай не заметим грозы.
Отгладим зелёное платье,
Крапивой умоем лицо.
Прогоним пронырливых сватьев,
Уроним в колодец кольцо.
На тонкие красные губы
Прозрачный бальзам нанесём…
Наследника славят трубы,
Но это — тебе нипочём.
* * *
Все тянут руки и смотрят пристально,
А я боюсь этих глаз и рук.
А мне всё снятся аллеи мглистые,
И белым мелом — неровный круг.
И ты стоишь — по колено в омуте,
А мне тебя целовать не сметь.
И всё не проводишь меня до дома ты,
И всё мне снится медведь, медведь.
А я молчу, мне тебя не велено
Смущать речами, любить нельзя.
И ты молчишь. Но давно отмерено
Забыть однажды, что мы друзья.
А руки тянут, и смотрят пристально,
И я боюсь этих глаз и рук.
Но ты смеёшься — и небо мглистое
Светлеет, тает, и меркнет круг.
* * *
Время вертится, как катлама,
И всего не упомнишь сама,
Но на палубе высятся двое —
Фредерик и апостол Фома.
Ты на них погляди, погляди —
Тонкий шрам у Фомы на груди,
Фредерик же — причёсан и гладок,
Лишь кадык у него впереди.
То ли правда, а то ли дурман —
Фредерик у тебя капитан,
А Фома не похож на матроса,
Но матрос, и засим — интриган.
Посмотри, посмотри, посмотри —
Чьё-то счастье зажал он в горсти,
И в пучину косится украдкой,
Словно грезит: «А ну, отпусти!»
Ты и рада б на них не глядеть,
Но корму украшает медведь,
А тебя укрощает качанье
И в руке фредериковой плеть.
«Фредерик, Фредерик, Фредерик!» —
Запевает неверный язык.
И — Фома разжимает ладошку
Под встревоженный чаячий крик.
В оформлении использованы произведения Газиза Губайдуллина.